Акт Первый (1/2)
Разбудило меня ощущение вакуума, как если бы из мира вдруг выкачали весь воздух.
Было темно и неестественно тихо, глухо даже. Я думала, что умерла, пока с губ не сорвался вымученный хрип. Страшно хотелось пить, и это было слишком по-настоящему, слишком привычно моей внутренней выживальщице; полагаю, на том свете меня бы избавили от необходимости восполнять влагу, хотя бы от нее.
Я слегка сдвинула корпус в одну сторону, затем в другую. Ребра не болят, в позвоночнике не стреляет — хороший знак. Начала ползти вперед, шурша тканью по каменной крошке. Фонарика при себе не было, приходилось нащупывать путь.
Скоро моя рука коснулась чего-то гладкого и прохладного. Металлическая панель? Где-то стыки, где-то ребристые выемки; я понятия не имела, чему это все принадлежит, но оно преграждало мне путь наружу. Мне не удалось определить толщину конструкции, однако вес ее был всяко больше, чем я могла бы поднять. Тогда я попыталась подкопаться под нее, разрывая почву в самых рыхлых участках.
Не помню, сколько я копала. Час, полтора, больше? В конце концов под завалом образовался туннель, сквозь который пробивался дневной свет. Совсем небольшой, даже с моими габаритами втиснуться получилось с трудом; в процессе я изрядно ободрала лоб и ладони, но все-таки выбралась.
Передо мной высилось какое-то бесформенное нагромождение. Сверху — полоса серого неба, характерного для Тартума, как если бы кто-то вымыл все цвета и повесил холст сушиться. Ни солнца, ни трассеров, ни следов орбитального огня. Тишина не звенела, а закупоривала окружающее пространство, и даже ветер не решался ее прерывать.
Я не сразу сообразила, что вижу трупы. На передовой такое случается: мозг отказывается различать очевидные контуры или делать выводы, если ответ слишком шокирующий. Но потом я разглядела.
Тела усеивали землю до самого горизонта. Наши и не наши валялись вперемешку, формы спутались, знаки различия потеряли смысл. Ближе других ко мне лежала капитолийская броня, распоротая по стыку, как консервная банка. Внутри было то, что раньше было человеком, а теперь стало грудой мяса. Несмотря на выслугу в созерцании различных кровавых ужасов, от увиденного меня замутило. Я уперлась руками в свои колени и выдохнула, подавляя рвотный позыв. ”Повезло, — подсказал мозг. — То, что убило его, не добралось до тебя...”
Тут и там покоились искореженные боевые установки, вырванные кабеля свисали из их нутра, как кишки. На чистом автоматизме я начала выискивать взглядом летательные аппараты — следы посадки, обломки, хоть что-нибудь. Не было ничего. Либо птичку накрыло огнем вражеской турели за линией фронта, либо она вовсе не прилетела за выжившими... Или выживших просто не нашли.
Я активировала биолокатор, выставила нужный радиус. Прибор интенсивно замигал, примеряясь, затем выдал ровный и спокойный звук. Попробовала провести им над трупом, чтобы убедиться, что не сломан — снова ноль, хотя на меня он реагировал бодрой трелью; я медленно развернулась, проверяя сектор за сектором.
— Все мертвы, — сказала я, уже не опасаясь быть обнаруженной.
Слова не отозвались эхом, просто упали и исчезли.
***
Я шла, переступая через тела. Иногда останавливалась, чтобы еще раз все проверить — привычка сильнее логики, да и мой внутренний медик не привык констатировать смерть, не удостоверившись на все сто процентов. Ловила себя на том, что считаю шаги, потом перестала считать вовсе и просто шла, вперив глаза в горизонт.
Керри нигде не было. К северу от места высадки я нашла Краузе, Смита и Парсонс, компанию штурмовиков, с которыми мы провели последние три месяца. Первые лежали друг подле дружки эдак небрежно, будто прилегли отдохнуть, милаха Парсонс — метрах в десяти. Очевидно, их накрыло артиллерийским огнем: броня была вся изрешечена, у Краузе между глаз зияла дыра от пули.
Всего сутками ранее мы сидели на мостике, пили дешевое пиво и шутили. Юмор — лучшее средство для борьбы со страхом, я выучила это давным-давно, а молодняку пришлось освоить в экстренном порядке. Им всем было что-то около двадцати, Парсонс недавно закончил летную академию и надеялся, что через пару месяцев ему доверят шаттл. Керри ласково называла его ”ебасосом”; признаться, она была той еще задирой, хоть и умела подсластить пилюлю различными полезными подгонами, там, обвесом для пушки, новенькой броней или бутылкой контрабандного виски.
Еще у Керри была собака — здоровенная овчарка по имени Кипеш, который всюду ее сопровождал. Он ластился ко мне как сумасшедший, а Керри посмеивалась и говорила, что если я никого себе не найду, то вот он, жених на примете. Отчасти ее подтрунивания были к месту: минуло четыре года, как мы расстались с Яковом, и с той поры мужская рука меня не касалась.
Надо сказать, дружила я с Керри не из-за ее острого языка или особого положения. Просто из нашего первого состава никого не осталось. Прежде мы были не особо близки — думаю, у этой красотки хватало друзей поинтереснее, — однако смерть остальных нас объединила. Так и образовалась легендарная парочка: боевая машина Керри и задротка-медичка Нат, ветераны семнадцатого дивизиона. Кое-кто из новобранцев считал нас элитой, на деле начальство просто вовремя перебрасывало нас из горячих точек. Керри — потому что она великолепный снайпер, меня — потому что накладываю добротные швы.
Теперь, конечно, это все неважно. Керри наверняка мертва, и легенда наша тоже. Одним днем Капитолий лишился разом седьмого и семнадцатого дивизионов, некому будет рассказывать о старых славных деньках.
Я сняла с одного из мертвецов флягу и наконец-то вволю напилась, потом сняла еще несколько, чтобы забрать с собой. Ближайшая стоянка с припасами находилась в пяти километрах, и я не была уверена, что ее не разбомбили. Связь не работала, спасательных планетоходов не наблюдалось...
Впрочем, это было не самой большой проблемой.
— О боже, — я резко выдохнула.
Как я могла забыть об этом? Не знаю!
Я торопливо закатала рукав, чтобы взглянуть на часы — на стекле расползалась кривая трещина, но они работали. Двадцать шестое сентября, 16:43 пополудни.
До Аутодафе — 48 часов и 17 минут.
Последний аргумент Капитолия: если планету не берем мы, значит, ее не возьмет никто. Протокол запускался автоматически, если индекс выживания падал ниже 7%; разумеется, мы были предупреждены о таком риске, но уцелевших обычно забирал спасательный шаттл. Я послала сигнал, когда нас взяли в кольцо, мигающий индикатор на циферблате часов это подтверждал. Какова вероятность, что сообщение не дошло из-за магнитных бурь или подобной херни?
Меня начало трясти, я порывисто обняла себя за плечи.
— Спокойно, Нат. Не паникуй. Думай.
Не все потеряно. Если пункт управления цел, протокол можно отключить вручную. Правда, доступов у меня нет, да и в компьютерах я мало что понимаю... но ведь это уже что-то, какой-то шанс. Лучше так, чем сидеть и дожидаться смерти.
В голове наконец развернулась схема: где я, что вокруг, куда идти. Нас высаживали на южной кромке кратера, в сотне километров от модуля «Грим-07»; даже если отключить Аутодафе не выйдет, там могла остаться связь, а если повезет — и эвакуационный дрон. Ну или хотя бы шприц с нормальной дозой морфия.
Поудобнее перехватив лямки рюкзака, я двинулась вперед.
Тропа вырисовывалась сама собой — вдоль кратерных линий, что тянулись на юг, где, согласно отметке на карте, должен был быть нужный мне пункт. Тут и там путь перекрывала перебитая к чертям техника. Крупные обломки стыли черными глыбами в грязном свете, как будто кто-то набросал их с орбиты. Прорехи в почве, воронки, оплавленные пазы старых траншей — все это было нарисовано недавним боем.
Тело, до сих подгоняемое адреналином, на инерции быстро начало выдыхаться. Ноги гудели, плечи саднило от рюкзака. Дико хотелось упасть и заснуть прямо на голой земле, и я то и дело хлестала себя по щекам, чтобы прогнать этот порыв.
Пейзаж менялся незаметно. Техногенные останки редели, скальные выступы ровнялись с землей, глина под ногами иссушалась. Все это поросло чем-то серо-зеленым, спрессованным — мхом? Или налетом, как бывает в химических пустошах. В небе, все таком же блеклом и глухом, ползли рваные полосы облаков. Солнца видно не было, лишь равномерный белый свет, как от галогенной лампы. Ни звука, ни движения. Чтобы не тронуться, я начала разговаривать сама с собой, но про себя. Говорить что-то вслух казалось кощунством.
Спустя час я наткнулась на ржавую дорожную метку с неузнаваемым гербом — то ли логистическая служба, то ли какой-то до-капитолийский сектор. Сразу за ним пошел уклон вниз, и местность снова начала меняться: земля здесь была более глинистой, красно-серой, в паре километров начали вырастать черные вертикали. Сначала я подумала — линии заграждений, но нет, они оказалось лесом. Голым и черным, как будто окаменелым. Стволы были матовые, как сгоревшие свечи, между ними не росло ни травинки.
Я спустилась в эту низину и бессильно опала под ближайшим деревом. Выдохнула, приложила руку к ребру — и осознала, что ладонь сделалась липкой.
Кровь. Порезалась, видимо, когда выкапывалась из-под той железяки. Рана была неглубокой, но неудобной, точно на сгибе локтя. Я сняла бронерукав и осторожно стянула ткань рубашки, шипя от боли: края разреза уже начали гноиться. Пока я чистила его, промывала и перевязывала, то ловила себя на ощущении странного спокойствия. Знакомые манипуляции перенесли в медитативное состояние, зацикленное на простых действиях: отвинтить флягу, обработать спиртом, наложить чистый бинт, закрепить...
Потом я снова села, опершись спиной на ствол, и тогда услышала звук — дыхание в тишине, небрежный шорох, хруст земли. Рука дернулась в испуге, ложась на кобуру.
Между черными стволами мелькнуло движение.
— Кипеш, — выдохнула я, когда рассмотрела.
Он вышел из-за дерева, настороженно прижав уши — большой и лохматый зверь, с тяжелой грудью и тем самым породистым силуэтом овчарки. Малыш Кипеш, живой! И целый, похоже — ран совсем не видно, движения не хромают.
Меня накрыло волной такой радости, что сердцу стало больно.
— Слава богу, слава богу! Иди сюда, хороший мой...
Впервые с момента высадки я улыбнулась — по-настоящему, а не для того, чтобы придержать лицо. Подогнула колени и распахнула объятия, ожидая, что он вот-вот подбежит, чтобы привычно боднуть меня лбом или лизнуть в щеку.
Но Кипеш не побежал. Он остановился в десяти метрах, наклонив голову и сильнее прижав уши.
Я так и замерла с раскинутыми руками.
— Кипеш?
Он заскулил — тихо и жалобно, но не так, как скулит собака, просящая ласки или еды. В этом звуке было что-то напуганное и бестолковое, как если бы он не понимал, зачем вообще издает его. Он затряс головой, потом резко поднял ее, беззвучно обнажив зубы. Озадаченная, я медленно сняла рюкзак, достала и расчехлила паек.
— Ты наверняка голоден. На, покушай!
Кипеш не смотрел ни на меня, ни на еду, что я предложила. Даже принюхиваться не стал. Заскулил громче, сделал шаг назад… а потом резко скакнул в мою сторону.
— Тихо, — прошептала я, попятившись. — Тихо, тихо…
Он зарычал — глухо, низко. Так Кипеш никогда не рычал. То был не защитный рык и не предупреждение, а концентрированная ярость, которую он готовился выплеснуть на единственное живое существо, что видел перед собой. На меня.
Я едва успела достать пистолет, когда он набросился — благо, не успел рассчитать силу, поскользнулся на рыхлой почве и завалился набок. Пасть щелкнула в считанных сантиметрах от моей руки. Я упала, шлепнув поясницей по сухой почве, и в этот же момент увидела его глаза вблизи. Узнавания в них не было. Там вообще ничего не было.
Выстрел грянул сухо и коротко. Кипеш рухнул, как будто ему отключили подачу питания; пуля вошла точно в затылок, брызнув кругом ошметками мозгов, тело дернулось один раз и тяжело осело. Ни стона, ни движения — чистая работа.
Только вот это был не мой выстрел.
Я осторожно поднялась на ноги, чувствуя, как все внутри сжимается от ужаса. Лес был пуст, черные стволы высились все так же ровно и молчаливо, но теперь я знала, что не одна. Я нащупала биолокатор и поднесла к глазам, пытаясь уловить импульс и направление, но он... молчал. Неужели кто-то глушит сигнал?
— Кто здесь? — не выдержав, позвала я.
Ответа не было.