18 глава. Собери меня заново (2/2)

Дальше защиты больше нет. Ни иронии, ни сарказма, ни привычной злости, за которую можно спрятаться. Только сдавленный вдох, переходящий в судорожный, неконтролируемый плач. Тело сгибается само, будто её сложили пополам, и ладонь инстинктивно прижимается к груди — как если бы это могло удержать что-то внутри, не дать ему разорваться.

Паника накрывает волной. Шум в ушах становится оглушающим. Перед глазами темнеет, вспыхивают пятна. Тело перестаёт ощущаться своим — слишком тяжёлым, слишком чужим.

— Я всё потеряла… — вырывается между всхлипами. — Всё.

Плач перестаёт быть плачем почти сразу. Он рвётся, ломается, превращается во что-то неровное и пугающе тихое — в хриплые, судорожные вдохи, которые не доходят до конца. Воздух застревает где-то в груди, не проходит дальше, будто лёгкие забыли, что с ним делать. Сердце колотится так быстро, что каждый удар отдаётся в горле, в висках, под кожей.

Мир сужается до мутного пятна, звук будто уходит вглубь — голоса, шумы, даже собственный плач становятся далёкими, ватными. Она не сразу понимает, как оказывается на полу. И тем более не понимает, в какой момент Нова оказывается прямо напротив.

— Рэйв, смотри на меня, — говорит Нова спокойным, но уверенным голосом. — В глаза, Рэйвен.

Она не сразу фокусируется. Взгляд скачет, цепляется за тени, за пол, за край стола. Нова перехватывает её дрожащую ладонь — крепко, уверенно — и прижимает плотно к своей груди. Туда, где сердце бьётся ровно и стабильно.

— Чувствуешь? — Нова не отводит взгляда ни на мгновение. — Дыши вместе со мной. Раз. Медленно. Вдох.

Рэйвен пытается вдохнуть, повторяя за ней — выходит рвано, слишком быстро. Плечи дёргаются, грудь судорожно поднимается и тут же падает.

— Не спеши. Вместе со мной.

Она кладёт вторую ладонь Рэйвен себе на плечо, фиксируя её положение, не давая свернуться окончательно.

— Два… три… четыре…

Она повторяет счёт снова. И снова. Не торопясь. Не отступая.

— Ты здесь, — добавляет Нова между счётом. — Ты в подсобке. Ты в безопасности. И ты не одна. Я с тобой. Перечисли, что ты видишь.

Рэйвен сглатывает. Горло жжёт. Губы дрожат.

— Ст… стол, — выдавливает она.

— Хорошо. Ещё.

— Дверь… — голос срывается, но дыхание уже чуть ровнее.

— Отлично. Ты возвращаешься.

С каждым циклом воздуха становится чуть больше. Сердце всё ещё колотится, но уже не так хаотично. Тело по-прежнему дрожит, но эта дрожь больше не похожа на падение — скорее на отдачу после удара.

Нова не отпускает. Не меняет темпа. Не даёт Рэйвен снова уйти внутрь себя.

— Ты не одна, — повторяет она тихо. — Сейчас точно нет.

И только тогда, когда дыхание наконец выравнивается настолько, что очередной вдох не превращается в боль, Рэйвен понимает, что всё это время держалась за Нову так, словно та была единственным твёрдым объектом в мире, который не рассыпался под руками.

И, чёрт возьми, сейчас так и было.

— Вот так. Ты умница.

Нова не торопит. Не отпускает её, не давит, просто даёт это пространство, чтобы прийти в себя. Рэйвен всё ещё дрожит, мелко, изнутри, будто тело не верит, что опасность миновала, и проверяет это на всякий случай. Но она уже дышит, она уже здесь.

— Тебя ни на минуту без присмотра не оставить, — с лёгкой улыбкой говорит Нова и притягивает Рэйвен к своей груди, поглаживая спину успокаивающими движениями.

Блэквуд сначала замирает, словно не верит, что ей позволяют быть слабой. Что Нова оказывается той, кто утешает и не даёт окончательно рассыпаться на куски. А потом она всё-таки сдаётся: плечи опускаются, лоб утыкается в воротник кожаной куртки, и из груди вырывается глухой, неровный выдох.

— Мы много где бывали в этом баре, — бормочет Рэйвен куда-то в шею Новы. — Но вот на полу подсобки после нервного срыва — ни разу.

Нова в ответ глухо смеётся, на мгновение чуть сильнее сжимая её в своих руках.

— Шутишь. Это хорошо, — кивает она. — Значит ещё не всё потеряно.

Она слегка отстраняется, чтобы заглянуть Рэйвен в лицо — не резко, осторожно, будто проверяет, насколько та вернулась обратно. Серые глаза внимательно скользят по бледной коже, опухшим векам, задерживаются дольше, чем нужно.

— Слушай меня внимательно, — в голосе Новы появляется та самая сталь, от которой любые слова сразу начинают весить больше. — Прямо сейчас ты ничего не решаешь. Вообще ничего. И на смену ты не выходишь.

— Я не могу, — Рэйвен качает головой, машинально. — У меня все смены под расчёт, мне нужно платить. И Флинч меня просто…

— Рэйвен, — перебивает Нова спокойно и твёрдо, — я не спрашивала и не предлагала. Это уже решено.

Она слегка склоняет голову, и в этом жесте столько уверенности, что спорить становится бессмысленно.

— Флинч взрослый мальчик. До этого справлялся — и сегодня справится. А если вдруг начнёт выделываться… — уголок её губ дёргается в почти злодейской ухмылке, — за бар встанет Викс. И вот тогда он точно пожалеет, что вообще открыл рот.

Её взгляд смягчается, когда снова встречается с опухшими, красными глазами напротив.

— Ты сейчас успокаиваешься, — продолжает она уже тише. — Я везу тебя в лофт. Ты принимаешь душ, ешь нормальную еду и ложишься спать. А всё остальное — моя забота.

— Но… — начинает Рэйвен слабо.

— Птичка, — Нова наклоняется ближе, — не беси. Я сейчас не настроена на церемонии.

Фраза звучит раздражённо, но в ней слишком явная насмешка, чтобы принять её всерьёз. Нова почти касается лбом её виска и добавляет шёпотом, намеренно понижая голос:

— Побудь послушной хоть раз без кнута.

На этот раз Рэйвен не сдерживает смешка. Он выходит тихим, надломленным, но настоящим — потому что шутка звучит слишком по-свойски, слишком знакомо. Так, словно между ними на мгновение снова всё стало таким, каким было раньше.

Рэйвен не спорит. Просто потому, что сейчас в ней нет ресурса на сопротивление. Она позволяет Нове вывести себя из подсобки, мимо зала, мимо шума и света, которые вдруг кажутся слишком яркими и слишком громкими для одного человека.

Флинч, разумеется, замечает это мгновенно.

— Эй, стоп, — начинает он уже на повышенных, с тем самым тоном человека, у которого из-под носа уводят рабочие руки в самый пиздецовый вечер недели. — Ты вообще в курсе, что сегодня пятница? Ты куда её уводишь? У меня тут народу будет…

Нова даже не оборачивается. Не вступает в диалог. Не объясняет.

Она выхватывает из рук Рэйвен фартук, в который та вцепилась, — аккуратно, одним движением — и, не глядя, швыряет его через барную стойку.

— Викс, — бросает она спокойно. — Твой звёздный час настал.

Фартук приземляется прямо Викс в грудь.

На долю секунды та зависает с бутылкой в руке, с похмельным лицом, не до конца понимая, что произошло. А потом её глаза загораются.

— О-о-о, — тянет она с внезапным восторгом. — Так бы сразу.

Она уже перелезает через стойку, нагло, прямо через столешницу, на ходу повязывая фартук, бодрая, как будто и не было никакого похмелья.

— Флинч, детка, — добавляет она сладко, — расслабься. Я тебя спасу. Хотя бы морально.

Флинч смотрит на это всё с выражением человека, у которого на глазах рушится вера в справедливость мира.

— Я вас ненавижу, — бормочет он обречённо.

Нова наконец усмехается — коротко, победно — и выводит Рэйвен за дверь.

Холодный воздух бьёт в лицо резко, но отрезвляюще. Байк уже ждёт. Нова усаживает Рэйвен на сиденье почти машинально, проверяет, что та держится, и сама садится впереди.

Двигатель заводится с низким, уверенным рыком.

И на этот раз Нова едет иначе.

Без вчерашней осторожности, без мягких разгонов и плавных поворотов. Скорость набирается быстрее, город начинает смазываться в полосы света и тени, ветер бьёт в шлем, выдувая остатки мыслей из головы.

Рэйвен сперва напрягается, а потом — почти невольно — крепче обхватывает Нову за талию.

И где-то между очередным резким ускорением и смехом, который она не успевает удержать, приходит странное, почти нелепое ощущение: сейчас ей просто некогда думать о том, что болит. Слишком занята тем, чтобы не улететь к чёрту с этого байка.

Нова, кажется, именно этого и добивалась.

Лофт встречает их тишиной и приглушённым светом. Дверь закрывается за спиной глухо, отрезая город, бар, смену, крики и всё то, что за последние часы вдавило Рэйвен в асфальт.

Нова снимает куртку, бросает ключи на тумбу и мельком оглядывается на Блэквуд, словно хочет убедиться, что она всё ещё здесь, не рассыпалась по дороге.

Кивает в сторону коридора.

— В душ, птичка, — говорит без лишних интонаций, почти приказным тоном. Потом взгляд скользит ниже, по одежде, в которой впитались бар, дым, усталость и день целиком. — И всё вот это… — она неопределённо указывает рукой, — в стирку.

Нова открывает один из ящиков, достаёт широкую, мягкую футболку и протягивает Рэйвен. Та принимает её не сразу. На секунду замирает, будто не до конца верит, что это правда происходит: не допрос, не продолжение кошмара, не очередной пункт «держись сама». Просто — вот, возьми, выдохни, я позабочусь о тебе.

— Спасибо, — выдыхает она тихо, почти неслышно.

Ванная встречает теплом и паром, который ещё не поднялся, но уже обещан. Рэйвен закрывает за собой дверь, прислоняется к ней спиной и на мгновение просто стоит, опустив голову. Плечи ноют, тело тянет вниз, будто гравитацию кто-то подкрутил сильнее нормы.

Она раздевается медленно, без спешки, как будто каждое движение — это отдельное усилие. Одежда остаётся на полу небрежной кучей, и в этом есть странное облегчение: всё это больше не на ней.

Вода включается почти на автомате.

Тёплый поток накрывает сразу — плечи, шею, спину — и из груди вырывается тихий, сорванный выдох. Такой, который не получался весь день. Она упирается ладонями в кафель, закрывает глаза и позволяет воде делать своё дело: смывать чужие слова, напряжение, остатки паники, ощущение, что мир вот-вот снова рухнет.

Мысли ещё путаются, но уже не режут. Тело всё ещё дрожит, но это другая дрожь — та, что приходит после. Когда самое страшное вроде бы уже позади, и можно просто стоять под душем, зная, что за дверью есть кто-то, кто не уйдёт.

Через несколько минут она выходит — в просторной футболке, которая пахнет дорогим древесным парфюмом, спокойствием и чем-то по-домашнему тёплым. Нова уже сидит на диване, вытянув ноги, в простой домашней одежде, будто этот вечер изначально так и планировался, без драм и крушений. Телефон в её руке скользит лениво, без настоящего интереса; экран гаснет, как только Рэйвен появляется в комнате.

Взгляд Новы поднимается не сразу, а затем проходит по ней спокойно, внимательно, подмечая детали. Она ничего не говорит. Просто хлопает ладонью по дивану рядом с собой — коротко, приглашающе.

Рэйвен колеблется лишь секунду, затем подходит и садится, осторожно, как будто боится занять слишком много места. И тут же Нова тянется за пледом — большим, мягким, тёплым — и укутывает её с привычной уверенностью, без суеты, как делают это с теми, кого не спрашивают, нужно ли.

— Так, — бормочет она, устраивая плед плотнее на плечах Рэйвен. — Уже лучше.

Рэйвен вздрагивает от неожиданности, почти по инерции напрягается, ожидая какого-либо подвоха. Но, либо она настолько вымотана, либо сейчас так нуждается хоть в какой-то заботе и принятии, что она довольно быстро сдаётся и подтягивает колени, позволяя себя укутать.

Нова откидывается на спинку дивана, оценивающе глядя на этот кокон с маленьким человечком внутри, и едва заметно улыбается. А следом раздаётся звонок в дверь, и она бесшумно идёт в коридор. Возвращается уже с двумя внушительными пакетами, которые ставит на пол с характерным глухим стуком. Рэйвен сначала не понимает масштаб бедствия, а потом поднимает взгляд — и глаза округляются сами собой.

— Ты… — она запинается, — ты ограбила ресторан?

Нова лишь фыркает и начинает методично раскладывать контейнеры на журнальном столике, словно готовит ритуал, а не ужин: аккуратно, по порядку, чтобы ничего не перепутать. Пар поднимается, пахнет соусами, имбирём, чесноком, чем-то хрустящим и тёплым — настолько живым, что в горле вдруг щекочет.

— Ешь, — почти угрожающе говорит она, пододвигая к Рэйвен палочки. — Я не позволю тебе потерять эту шикарную круглую попку. И щёчки. Щёчки особенно.

— У меня нет щёк, — бурчит Рэйвен автоматически, но протест выходит вялым и обречённым.

Нова это игнорирует с тем же спокойствием, с каким игнорируют заведомо ложные утверждения.

Первый кусок — и Рэйвен едва не стонет. Не нарочно — просто тело реагирует быстрее мыслей. Вкус накрывает резко, ярко, как включённый свет: соль, сладость, жир, тепло. Она ест торопливо, почти жадно, будто боится, что еду сейчас отберут, и только на втором контейнере спохватывается, сбавляет темп, позволяя себе дышать между укусами.

Нова наблюдает за этим, лениво ковыряясь в порции лапши с креветками. Не комментирует. Просто смотрит с тихим, почти домашним вниманием, которое редко достаётся кому-то, кроме самых близких. В какой-то момент она подвигает салфетки ближе, подливает воды, даже не спрашивая.

Рэйвен вдруг замечает этот взгляд, в котором не видит привычной оценки, сравнения с вещью или чем-то ещё более унизительным. В голове мелькает мысль, насколько чертовски странно это ощущается: её друзья, кого она считала явно безопасным и близким кругом, сегодня провели её по горячим камням своих суждений без подстраховки, а та, кто раньше выворачивал наизнанку душу и тело одним взглядом или словом — сейчас единственная, кто удерживает её от окончательного развала.

— Скажи, — тихо говорит она. — Почему ты делаешь всё это?

Нова поднимает бровь, но не перебивает. Не ускоряет. Просто смотрит — спокойно, выжидающе, будто даёт Рэйвен возможность не отступить.

— Почему… помогаешь мне? — повторяет Рэйвен, и слова вдруг звучат чище, чем она ожидала, без привычной защитной издёвки.

Пауза тянется. Нова не спешит заполнять её чем-то острым — и это тоже странно. Она смотрит на Рэйвен долго, будто взвешивает не ответ, а дозировку: сколько правды можно позволить сегодня, чтобы не сломать хрупкое равновесие между ними. Потом чуть пожимает плечом — жест почти ленивый, но глаза остаются внимательными.

— Потому что могу помочь, — говорит Нова просто, без пафоса, без игры. — Даже я не настолько бессердечна, чтобы просто стоять в стороне.

И сразу следом она делает движение, которое почему-то окончательно сбивает: тянется, забирает у Рэйвен пустой контейнер, ставит его в сторону так буднично, словно этот мелкий жест заботы — что-то само собой разумеющееся. У Рэйвен рефлекторно сжимаются руки вокруг пустоты.

— И чем я заплачу за это? — вырывается у неё почти автоматически. Неровно. Слишком быстро, как будто это не вопрос, а поптыка выставить щит.

Нова поворачивается к ней лениво, будто слышала подобное сотни раз и этот чёртов вопрос уже выжжен у неё под кожей.

— Мы не на рынке, Рэйв.

— Брось, — Блэквуд отмахивается, устало, без прежнего вызова, словно спорить уже расхотелось, но и отступать она не собирается. — Нова Харви никогда ничего не делает просто так. Особенно для тех, кто у неё в чёрном списке.

Нова приподнимает бровь — не от удивления, скорее с интересом, будто ей действительно любопытно, как далеко зайдёт ход этой мысли. Уголок губ дёргается в усмешке, но взгляд остаётся цепким, внимательным, не выпускающим ни одной интонации.

— Заметь, не я определила тебя в этот список, — тянет она лениво, накручивая лапшу на палочки и снова откладывая их, так и не донеся до рта. — Ты сделала это за меня. Самостоятельно. Как взрослая девочка.

Рэйвен фыркает — коротко, почти автоматически. В этом звуке куда больше усталости, чем иронии, будто силы на привычную браваду давно закончились.

— Потому что посмела уйти до того, как ты наигралась?

Нова медленно отставляет контейнер с лапшой на стол и смотрит на неё уже иначе. Так, словно всё остальное выпадает из фокуса, будто пространство между ними сжимается, оставляя только этот взгляд и эту реплику.

— Потому что ты сделала меня злодейкой, — говорит она сухо, почти безэмоционально. — Чтобы тебе ничего не мешало бежать навстречу к Элли.

Она делает короткую паузу.

— Я всего лишь сыграла ту роль, которую ты мне отвела.

Слова не режут. Не потому что они мягкие, а потому что в них изначально нет намерения ударить. Нет злости, нет желания что-то доказать или отомстить. И именно это сбивает с толку сильнее всего. Рэйвен замирает на секунду, прислушиваясь к этому странному ощущению — к отсутствию удара там, где она его ожидала, и к пустоте, которая остаётся после.

Она отводит взгляд первой. Смотрит в стол, на крошки риса, на смятую салфетку, на собственные пальцы, всё ещё чуть подрагивающие, и ловит себя на странной, почти стыдной мысли: ей хочется, чтобы Нова была неправа. Чтобы сейчас последовало что-нибудь резкое, ядовитое, привычное. Так было бы проще — снова занять знакомую позицию обороны.

Но Нова молчит.

— Я не… — начинает Рэйвен и тут же осекается. Слова, которые раньше находились без усилий, теперь застревают где-то в горле, цепляются друг за друга. — Я правда не делала это специально.

Нова не перебивает. Просто ждёт, не подталкивая и не спасая паузу.

— Я видела то, что… — Рэйвен делает неопределённый жест рукой, будто пытается нащупать мысль в воздухе. — То, что ты делала с теми, кто переходил тебе дорогу. И решила, что безопаснее будет… завязать со всем этим.

Она усмехается, но усмешка выходит кривой, болезненной, лишённой прежней дерзости.

— Я правда думала, что быть «нормальной» проще. Что если держаться подальше от всего этого — станет легче. Но оказалось наоборот. С тобой я всегда знала, чего ждать: правила, границы, возможные последствия — всё было предельно ясно. А там… — она на секунду замолкает, подбирая слова. — Там ты никогда не знаешь, в какой момент тебя вдруг ёбнут по голове и скажут: «Ты ошиблась».

Нова чуть склоняет голову, внимательно разглядывая Рэйвен, словно та только что сказала нечто важное — неровно, без красивых формулировок, но по-настоящему честно. В её взгляде нет ни насмешки, ни превосходства. Только спокойная, почти профессиональная сосредоточенность.

— Я знаю, что веду опасный образ жизни, — говорит она ровно, без оправданий. — И он подходит далеко не всем. Но я никогда не тащила тебя в это силой.

На мгновение на губах появляется усмешка — почти дразнящая, старая, узнаваемая.

— Да, сейчас ты скажешь про мои «манипулятивные штучки». Я их не отрицаю. Мне правда интересно психологическое влияние на людей.

Нова наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени, и вместе с этим движением меняется голос — становится тише, глубже, лишённым игры.

— Но я всегда оставляла тебе выбор. Даже когда ты решила отдалиться, — она делает плавный жест рукой, будто расширяет пространство, — я дала тебе время. Я не тянула обратно за шкирку.

Она делает короткую паузу, будто взвешивает, стоит ли продолжать дальше, не станет ли это лишним.

— Правда, — добавляет Нова уже без тени иронии, — я так и не услышала от тебя ни одного внятного решения. Ты просто исчезла. А потом гордо встала на сцену рядом с Элли.

Её взгляд скользит по Рэйвен не оценивающе, а внимательно, почти бережно: задерживается на усталых глазах, напряжённых плечах, на том, как та сидит — собранная, настороженная, будто в любой момент готовая сорваться и убежать.

А Рэйвен в ответ опускает глаза почти стыдливо. Будто этот тон, эта неожиданная прямота внезапно подсветили то, что она так долго и старательно прятала даже от самой себя. Чувство вины поднимается тяжёлой волной под кожей тихо, без истерики, тяжёлой волной — потому что с ней впервые за долгое время говорят честно. Без игры. Без давления. Без ожиданий, сколоченных вокруг, как клетка.

Нова не позволяет ей снова закрыться и спрятаться в этом знакомом, выученном жесте ухода внутрь себя. Лёгкое касание — пальцы под подбородком, не властно и не жёстко, без намёка на давление. Ровно настолько, чтобы вернуть внимание, вытащить из полусумрака мыслей и заставить остаться здесь, в этом мгновении.

— Эй, — говорит она тихо. — Посмотри на меня.

Рэйвен поднимает глаза медленно, словно проверяя, выдержит ли взгляд. Осторожно, будто есть риск споткнуться о собственную уязвимость. Фокус плавает — не от слабости, а от усталости, от всего накопившегося, — но она цепляется за него, удерживает, заставляет себя не отводить взгляд.

Нова смотрит спокойно. Не победно. Не требовательно.

— Сейчас это не самое важное, — продолжает она мягче, и в этом тоне нет отказа от сказанного раньше, но и нет желания добить. — Мы к этому вернёмся. Но не сегодня. И точно не в таком состоянии.

Она делает паузу, давая словам осесть и найти своё место. В лофте тихо, только приглушённый шум города за окнами, редкий гул машин где-то внизу. Здесь нет случайных взглядов, нет посторонних ушей. Это пространство не похоже ни на бар, ни на кампус. Здесь не нужно держать лицо.

— Важнее другое, — говорит Нова, и в этом «другое» вдруг появляется вес, ощутимый, почти физический. — Общежитие.

Рэйвен вздрагивает едва заметно, как от точного попадания. Словно именно этого вопроса она ждала и одновременно боялась больше всего. Плечи напрягаются, дыхание на мгновение сбивается.

— Сколько? — уточняет Нова спокойно, без нажима.

— Не хватает ещё шестьсот баксов, — бормочет Рэйвен, почти себе под нос, будто цифра становится менее реальной, если произнести её тихо.

Нова фыркает — не зло, скорее с коротким, сухим недоверием.

— И ты рассчитывала заработать эту сумму за неделю в баре? — Нова качает головой. — Ясно, почему ты на литературное пошла.

В этой насмешке нет жестокости. Скорее усталое узнавание — будто Нова видит всю цепочку решений разом, без пробелов, и не может не отметить, насколько она наивна в своей отчаянной логике. Рэйвен не спорит. Даже не фыркает.

Нова поднимается с дивана без резкости, но с уверенностью в каждом движении. Проходит к шкафу у стены, распахивает его и достаёт куртку, брошенную туда наспех, как всё в этом лофте. Движения у неё спокойные, собранные, без суеты. Рэйвен следит за ними взглядом, не до конца понимая, что происходит, пока Нова не возвращается и не кладёт на журнальный столик плотную пачку купюр.

Звук получается сухой. Настоящий. Слишком отчётливый в тишине.

— Это на общежитие, — говорит Нова ровно, без интонации «подвига», будто сообщает что-то само собой разумеющееся.

Рэйвен замирает. Смотрит на деньги, словно на предмет, существование которого требует отдельного разрешения. Потом поднимает глаза — и в этом взгляде сразу всё: растерянность, стыд, недоверие, импульс оттолкнуть и понимание, что она не сможет.

Нова не ждёт реакции. Отделяет ещё несколько купюр и кладёт рядом — небрежно, но точно, выравнивая край большим пальцем.

— А это — на прочие расходы, — добавляет она уже мягче. — Чтобы ты не вываливалась из трусов в ожидании первой зарплаты в баре.

Она говорит это без нажима, почти буднично, словно снимает с Рэйвен ещё один слой напряжения, который последние дни давил особенно сильно. И именно это пугает больше всего: не сумма, не сам жест, а то, с какой лёгкостью Нова решает проблему, с которой Блэквуд так отчаянно билась.

Рэйвен резко втягивает воздух, будто только сейчас понимает, что всё это происходит на самом деле. Не метафорически, не «почти», а вот так: деньги лежат перед ней, плотные, реальные, слишком тяжёлые для того состояния, в котором она находится.

— Я не могу, — говорит она почти сразу, слишком быстро, словно если не сказать это сейчас, то потом уже будет поздно. — Я не могу просто так взять это.

Она тянется было, чтобы отодвинуть деньги, но останавливается на полпути, будто сама рука сдаёт её с потрохами. Пальцы зависают в воздухе и медленно опускаются обратно на колени.

— Я тебя знаю, Нова, — продолжает Рэйвен тише. В голосе нет обвинения, это звучит просто как сухой факт. — Ты потом обязательно это вспомнишь. В какой-нибудь момент, когда разозлишься. Или когда тебе станет скучно. И используешь это как ещё один рычаг.

Нова не перебивает. Не улыбается. Слушает — внимательно, почти серьёзно, словно Рэйвен сейчас говорит не про деньги, а про что-то куда более хрупкое.

— Я не хочу быть ещё одной строкой в списке твоих… вложений, — добавляет Рэйвен и наконец поднимает взгляд. — У тебя для этого уже есть наёмный шут в лице Викс. Вакансия занята.

— Пфф, — Нова усмехается на выдохе, словно этот укол попал точно и вальяжно опускается обратно на диван. — Если ты переживаешь за мой бюджет, то зря. Викс тянет из меня куда больше. И, что характерно, на регулярной основе.

— И Викс за это тебя развлекает способами, к которым я, — Рэйвен делает паузу, приподнимая бровь, — не готова возвращаться. Ни морально, ни физически.

Нова хмыкает, признавая удар засчитанным.

— Справедливое замечание.

Пауза снова повисает между ними, но теперь она уже другая — не напряжённая, а выжидающая. Нова смотрит на Рэйвен внимательно, будто оценивает не её ответ, а то, сколько ещё сопротивления в ней осталось.

— Хорошо, — наконец говорит она. — Хочешь сделку?

Рэйвен моргает. Потом медленно выдыхает, и только сейчас замечает, что плечи слегка расслабляются.

— Вот теперь ты звучишь как Нова Харви, которую я знаю, — говорит она с кривой, почти благодарной усмешкой. — Даже полегчало.

Нова не отвечает сразу. Смотрит на Рэйвен чуть дольше, чем нужно для обычной паузы, словно проверяет, не попытается ли та отступить назад, закрыться, вырвать руки из ситуации. Потом откидывается на спинку дивана и скрещивает руки — не защитно, а собранно, как человек, который принял решение.

— Условий будет несколько, — говорит она без нажима, но твёрдо.

Рэйвен невольно выпрямляется. Даже плечи подтягиваются, будто тело само вспомнило этот формат разговора раньше головы.

— Первое, — продолжает Нова ровно. — Больше никаких смен в баре без выходных.

Она ловит взгляд Рэйвен прежде, чем та успевает что-то вставить, и чуть приподнимает бровь — предупреждающе.

— Я ценю твой энтузиазм, птичка. Но видеть тебя без твоего привычного огня в глазах, с этим вымученным лицом и телом, которое шатает от сквозняка, — она жестом показывает на Блэквуд, — это всё равно, что смотреть на картины Рембрандта при плохом освещении.

Рэйвен криво усмехается, но не спорит, хотя это сравнение ей совершенно ни о чём не говорит. Но где-то внутри неприятно щёлкает согласие: она и сама это видела в зеркале, просто старалась не задерживать взгляд.

— Второе, — Нова слегка наклоняется вперёд, понижая голос. — Следующие два дня ты проводишь здесь. Со мной.

Это сказано не приказным тоном, и всё же как нечто, не предполагающее торга. Рэйвен присматривается к лицу напротив, слегка прищурившись, будто бы она и правда способна стянуть с Харви эту маску непоколебимости и прочитать все двойные смыслы. Разумеется, нет. Внутри поднимается знакомый импульс — сопротивляться, искать лазейки, доказывать самостоятельность. Но он неожиданно тонет в усталости и странном, почти запретном облегчении.

— Это… — Рэйвен запинается, подбирая слово, и даже усмехается краем губ, — звучит как-то подозрительно заботливо для сделки с дьяволом.

На лице Новы что-то едва заметно сдвигается. Не улыбка — скорее тень знакомого выражения, того самого, от которого раньше у Рэйвен внутри автоматически собиралось всё внимание. Хищная ухмылка появляется не сразу, словно Нова позволяет ей проявиться ровно настолько, насколько считает нужным.

— Не торопись радоваться, — говорит она негромко. — У меня есть ещё одно условие.

Она наклоняется ближе, сокращая дистанцию не резко, не демонстративно — просто так, как будто это самое естественное положение вещей. Голос остаётся спокойным, глубоким, почти убаюкивающим, но в этой мягкости чувствуется контроль. Нова смотрит прямо в глаза, не давая Рэйвен возможности спрятаться взглядом в сторону или спрятать мысли за иронией.

— В эти два дня, — продолжает она медленно, отчётливо, словно выкладывая карты одну за другой, — ты не вспоминаешь про учёбу. Про работу. Про группу. Про друзей.

Рэйвен машинально напрягается, но Нова это замечает сразу и не даёт перебить.

— И уж тем более, — добавляет она с лёгким нажимом, — про Элли.

Пауза выходит короткой, но насыщенной. В неё успевает уместиться слишком многое: болезненный рывок где-то под рёбрами, внезапная пустота и странное чувство, будто имя не просто произнесли — аккуратно вычеркнули. Не со зла. По правилам.

— Два дня полного забвения, — Нова чуть склоняет голову, словно проверяя, слышат ли её по-настоящему. — Без анализа, самокопания и попыток спасти мир, разваливаясь по дороге.

Рэйвен медленно моргает. В голове вспыхивает первая реакция — протест. Это звучит слишком знакомо.

— То есть… просто вернёмся к тому, что было год назад? — осторожно спрашивает она, не скрывая сомнения.

Нова не усмехается. Не уходит в шутку. Только выпрямляется и отвечает спокойно, без пафоса и намёка на игру:

— Нет. Как год назад уже точно не будет.

Рэйвен чувствует, как тело отзывается раньше, чем сознание: плечи понемногу опускаются, дыхание становится глубже. Мысль о том, что можно не думать и не чувствовать пугает — и одновременно манит, как обещание сна после бессонной недели. Она умеет делать это слишком хорошо, и это проблема. Потому что уловить момент, когда «временно» превращается в «перманентно» в том году ей не удалось.

Но может… если есть чёткое ограничение?

Ровно два дня.

Только на выходные, до понедельника.

— Обещаешь, что… — Рэйвен запинается, на мгновение теряя нить, и поднимает взгляд на серые глаза напротив, будто надеется найти в них недостающие слова. — Обещай, что мы не будем делать ничего… ну… «слишком». Как раньше.

Фраза выходит криво. Почти по-детски. Она сразу это чувствует и неловко прикусывает щёку изнутри, словно может физически вернуть сказанное обратно и переформулировать лучше. Но Нова, к её удивлению, не улыбается снисходительно и не задаёт уточняющих вопросов. Она просто кивает — один раз, медленно, принимая условие как данность.

— БДР, помнишь? — говорит она и изящно протягивает руку ладонью вверх. — Безопасно. Добровольно.

Рэйвен выдыхает и добавляет, уже более уверенным голосом:

— Разумно.

Она кладёт свою ладонь поверх, позволяя длинным пальцам Новы мягко сомкнуться вокруг неё. Контакт простой, почти невинный — и оттого особенно весомый.

— Наконец-то мы снова говорим на одном языке, — мягко улыбается Харви, слегка сжимая хрупкую ладонь в своей.