18 глава. Собери меня заново (1/2)

Рэйвен приходит в себя не сразу. Сначала тело. Тяжёлое, неповоротливое, будто кто-то налил в него свинца. Потом свет, пробивающийся сквозь веки слишком настойчиво, слишком ярко для того, кто должен был бы спать. Голова гудит тупо и вязко, как будто внутри неё оставили включённый тарахтящий генератор.

Она не открывает глаза, потому что просто не получается. Мысли цепляются друг за друга, расползаются, не складываясь в связную картину. Где она? Сколько времени? Что так настойчиво гудит под ухом и отдаёт короткие толчки в матрас, рёбра, затылок?

Рэйвен морщится, переворачивается на бок, пытаясь уйти от этого ощущения, но вибрация следует за ней, настойчивая, злая, как насекомое, которое невозможно прихлопнуть.

Осознание, что это телефон, приходит не сразу, а с большой задержкой. И оно наконец пробивает туман в голове — резко, безжалостно.

Она наконец открывает глаза, и тут же жалеет об этом. Комната плывёт, потолок кажется слишком далёким, слишком высоким, словно она смотрит на него сквозь воду. Свет из окна режет, и она зажмуривается, тяжело сглатывая. Тянется рукой вслепую, пальцы не с первого раза находят телефон. Экран вспыхивает слишком ярко и слепит. Рэйвен по инерции прикрывает один глаз, но успевает разглядеть букву «Р».

Райли.

Она принимает вызов почти на автомате, даже не поднося его сразу к уху.

— Ты совсем охренела?! — ор разрывает тишину комнаты так резко, что Блэквуд вздрагивает всем телом.

Она зажимает глаза, прижимает телефон к уху, пытаясь сфокусироваться.

— Мы тебя час ждём! — Райли не просто злится — она на взводе, на грани.

Рэйвен открывает рот, но слова не выстраиваются. В голове пусто и шумно одновременно. Она садится, опираясь ладонью о матрас, и только сейчас понимает, что её слегка качает.

— Чего… — голос выходит хриплым, сонным, чужим.

Она смотрит на экран, пытаясь разобрать время. Цифры расплываются, но смысл всё равно доходит слишком быстро.

— Чёрт, — выдыхает она, и это первое слово, которое получается сказать осознанно. — Я проспала…

Молчание на том конце длится долю секунды. А потом Райли взрывается снова — громче, жёстче, без попытки сдержаться.

Рэйвен слушает, не перебивая. Не потому что соглашается — потому что просто не успевает ничего ни разобрать, ни зафиксировать. Слова обрушиваются сверху, как холодная вода, и она сидит на краю кровати, сжимая телефон, чувствуя, как внутри медленно поднимается то самое липкое ощущение вины, когда ты ещё не понял, что именно сделал не так, но уже точно знаешь: объясняться будет бесполезно.

Она проводит ладонью по лицу, пытаясь окончательно проснуться, собрать себя в хоть сколько-нибудь внятную форму. Ор наконец-то стихает и не стучит по голове, как молот, вместо него из динамика раздаётся спокойный ровный голос Эбби:

— Рэйв, мы тебя ждём.

— Я сейчас… — говорит она наконец, тише, чем планировала. — Дайте мне пятнадцать минут.

Фраза звучит утверждающе только на словах. На деле она даже не уверена, сможет ли встать без того, чтобы мир снова не поехал под ногами.

Связь обрывается.

Рэйвен ещё несколько секунд сидит неподвижно, уставившись в одну точку. Комната больше не кружится, но тяжесть никуда не девается — будто ночь не закончилась, а просто сменила декорации. Сюда, в это утро, добралось лишь тело; всё остальное всё ещё застряло где-то между сменой, дорогой и рассветом.

Она поднимается на чистом автомате. Встать. Не упасть. Удержаться.

От привычного порядка в комнате не осталось и следа — на это просто нет ресурса. Вещи лежат там, где были брошены, без попытки вернуться на свои места. Книги, одежда, зарядки — всё существует как попало, в состоянии заброшенности.

Ванная. Холодный свет. Зеркало. Она почти не смотрит в него — только включает воду и подставляет лицо под ледяную струю. Холод бьёт резко, неприятно, но именно этого сейчас и нужно. Кожа немеет, дыхание сбивается, зато туман в голове чуть отступает, оставляя после себя тупую, пульсирующую боль где-то за лбом.

Мыть голову нет ни времени, ни сил. Она просто проводит пальцами по волосам, собирая их в высокий хвост. Движение выходит неровным, руки дрожат, резинка с первого раза не слушается. Рэйвен раздражённо выдыхает, переделывает. Получается криво, но сейчас это не имеет значения.

Одежда — первая попавшаяся. Толстовка. Джинсы. Кеды. Всё на автомате, без пауз, будто если она остановится хоть на секунду, тело просто выключится. Рюкзак на плечо, резкий хлопок двери — и она уже в коридоре общежития, где гулкая тишина разбавлена случайными звуками чужих жизней: хлопают двери, кто-то смеётся за стеной, кто-то возвращается, а кто-то только начинает день.

Пока лифт медлит, Рэйвен фактически засыпает стоя — сознание уходит куда-то в сторону, тело держится на одной лишь привычке. Резкий звук пришедшего сообщения выдёргивает её обратно, заставляя вздрогнуть. Не сразу доходит, что сигнал не для неё: рядом стоит девчонка и без остановки переписывается с кем-то, хихикая, не замечая ничего вокруг.

И только тогда Рэйвен понимает, что что-то забыла.

— Блядь, — выдыхает она почти беззвучно, второпях хлопая себя по карманам.

Она разворачивается резко и почти бегом возвращается в комнату, хватает телефон с тумбочки — экран тут же вспыхивает уведомлениями, но она даже не смотрит. Уже на ходу выравнивает дыхание и снова вылетает в коридор.

Какое-то ебучее издевательство, честное слово.

Рэйвен заходит в репетиционную так, словно делает это не по собственной воле. Дверь открывается — и её буквально вносит внутрь, как втаскивают тяжёлую сумку, забыв спросить, чья она. Взгляд лишь мимолётно скользит по лицам, скорее просто отметить присутствие — Элли, Эбби, Райли, — явно не для того, чтобы рассмотреть их реакцию, а затем тянется вниз, туда, где по полу расползаются кабели и провода, переплетаясь в привычном хаосе. На них смотреть почему-то проще. Они неподвижны. Не требуют реакции. Не ждут ответа.

— О, наконец-то, — голос Райли резкий, острый как лезвие. — Бери гитару. Меня не ебёт, где ты шлялась всю ночь, мы будем репетировать.

Это неприятно жалит, потому что Райли прежде никогда с ней так не разговаривала. Рэйвен отмечает это почти отстранённо, как фиксируют факт, не успевая осмыслить реакцию на него, но тело реагирует инстинктивно, как на угрозу — напрягается сжимается, словно так получится исчезнуть и больше не слышать подобного. И это совсем не в духе Блэквуд.

Если бы она была в форме — ответила бы коротко, остро, с громкой иронией, которая бьёт как плеть. Но слова застревают где-то на полпути между мыслью и ртом. Внутри есть отклик, но он вязкий, неоформленный, слишком медленный, чтобы успеть выйти наружу.

— Ладно, — Рэйвен моргает, переводит взгляд с пола на стойку с гитарами и обратно.

Собственный голос звучит глухо, чуть тише, чем обычно. Она шмыгает носом, скорее машинально, и добавляет:

— Но у меня мало времени.

Рэйвен не объясняет, почему, куда ей нужно, как она вообще смеет опоздать и ещё спешить куда-то. Но, честно говоря, мозг особо и не способен долго задумываться о том, что они подумают. Там совсем другие мысли, как заевшая пластинка:

Ты всех подвела. Ты опоздала. Ты снова не справилась.

Она делает шаг к своему месту, двигаясь по инерции, и тут же пол оказывается не таким ровным. Она даже не понимает, что чуть не упала, пока не чувствует крепкую, почти болезненную хватку на плече. Эбби аккуратно помогает ей выпрямиться и чуть наклоняется, заглядывая в глаза:

— Рэйв? Ты в порядке?

Этот голос доходит чётче остальных. В нём нет раздражения, нет упрёка — только чистая, неприкрытая тревога. И это на секунду дарит ощущение слабости где-то в груди, словно Блэквуд отвыкла за эти дни от тёплого человеческого отношения. Но расслабляться нельзя.

Она расправляет плечи слишком резко, почти дёргаясь, будто отталкивает саму возможность задать следующие вопросы.

— Нормально, — говорит она быстро, чуть громче, чем нужно, и кивает, чтобы закрыть тему. — Всё нормально.

Блэквуд берёт гитару со стойки, буквально кожей чувствуя, как Элли оценивает каждое её движение. Всё сейчас ощущается настолько неправильным, что Рэйвен невольно задаётся вопросом: зачем я вообще сюда пришла?

Она чувствует себя совершенно чужой. Словно ошиблась дверью. Словно пришла не в ту студию, не в ту группу. Её здесь не ждали. Либо ждали, но совсем не ради музыки.

«Просто играй», говорит она себе. «Просто потерпи.»

Она берёт первый аккорд, но звук совершенно не попадает под ожидания. Рука делает привычное движение автоматически, как сотни раз до этого, но пальцы словно опаздывают на долю секунды. Рэйвен морщится от раздражения, потому что она слишком хорошо знает этот инструмент, чтобы он так ей отвечал.

Пробует ещё раз. Чуть медленнее, аккуратнее, почти осторожно, как будто гитару нужно уговорить прозвучать правильно. Но излишнее внимание только мешает: ритм теряет опору, аккорд распадается, звук становится резким, неуверенным.

— Стоп. Сначала.

Новая попытка снова мимо.

Она задерживает взгляд на грифе, будто пытается понять, в какой момент он перестал быть продолжением её рук. Когда звук ломается в третий раз, Рэйвен накрывает глухой, тянущей усталостью, которая затмевает всё изнутри и не оставляет сил даже расстроиться.

— Да ты, блядь, издеваешься?! — палочки Райли ударяются о пол с эхом, и этот звук будто прошибает её насквозь. Рэйвен вздрагивает всем телом от самой резкости, от того, как её выдёргивают из этого состояния полусна без предупреждения.

Гитара вдруг кажется тяжёлой, ремень начинает тянуть вниз. А нахождение здесь ощущается ещё более неприятным, чем прежде. Райли подходит ближе, обходя барабанную стойку, бросая одно резкое слово за другим. Рэйвен просто слушает, просто молчит. Так, как привыкла в баре за эти дни — дышишь, глотаешь свою ярость, потом нервно куришь за углом две сигареты за раз.

«Просто переждать», думает она. «Пусть проорутся. Я заслужила.»

Она слышит, как Эбби делает шаг вперёд. Это движение ощущается почти физически, как если бы в комнате стало на одного взрослого больше. Это было вполне ожидаемо, ведь Эбби всегда умееть урегулировать почти любой конфликт.

— Давайте мы все успокоимся, — говорит она жёстко, тем редким тоном, который у неё появляется нечасто, но всегда означает одно: стоп. — Что за детский сад?

Но, очевидно в этот раз конфликт так просто не погасить.

Райли разворачивается к Андерсон резко, будто только этого и ждала, будто вся злость, всё раздражение, накопленное за последние недели, искало именно эту точку выхода.

— О, как ты точно попала, Эбс, — усмехается она зло. — Детский сад — это именно то, как супер-звезда Рэйвен Блэквуд нас видит.

Рэйвен моргает. Один раз. Второй. Слова доходят до неё не сразу, словно спотыкаясь по дороге.

— Чего?.. — вырывается у неё с искренним недоумением.

Она и правда не понимает. Внутри слишком пусто, чтобы мгновенно переваривать агрессию такого масштаба, проанализировать собственные действия. которые могли как-то задеть или оскорбить подругу. Мозг работает рывками, как старый мотор: схватывает — глохнет — снова схватывает.

— Что слышала! — голос Райли отскакивает от стен, становится громче собственного смысла. — Не прикидывайся невинной овечкой. Ты тут не в позиции жертвы, Рэйв. Что, наша шайка уже не так хороша для тебя? Снова тусишь с «крутыми» взрослыми ребятами — и всё, на нас можно просто забить?

Каждая фраза — как толчок. Не один сильный удар, а серия мелких, сбивающих с равновесия. Рэйвен чувствует, как внутри поднимается что-то липкое и неприятное — смесь усталости, растерянности и обиды, которая не успевает оформиться в злость.

А следующий вопрос бьёт под дых ещё сильнее.

— Скажи честно… ты обдолбанная? — Райли подходит почти вплотную и нависает над Рэйвен так, как нависают детективы при психологическом давлении во время допроса.

Рэйвен чувствует, как вопрос вонзается в неё, задевая что-то очень старое, тщательно спрятанное, о чём она до сих пор так и не решилась рассказать Элли. Что-то, что осталось в прошлом, но не перестало быть частью её истории, за что всё ещё стыдно. Проблемы, которые она пережила. Зависимости, из которых выбиралась медленно, болезненно, шаг за шагом. Страх снова туда вернуться — тихий, постоянный, фоновый.

Нет.

Даже близко нет.

И именно поэтому хочется расплакаться. От сильной обиды. От того, как легко это слово бросили. Как просто ей приписали то, чего сейчас в ней нет, но что когда-то было. Как будто прошлое, о котором она молчала, снова внезапно вылезло наружу без её разрешения — кривым, оскорбительным отражением. И в этот раз нож под рёбра вкручивает не Нова, от которой такое было бы услышать ожидаемо. Это Райли.

Рэйвен замирает в шоке и не сразу осознаёт, как между ней и Райли вдруг появляется чьё-то плечо. Тепло. Присутствие. Преграда. Элли стоит рядом, почти вплотную, и это ощущается физически — как будто кто-то наконец-то подставил спину.

— Райз, — голос Уильямс звучит низко, сдержанно. — Есть вещи, которые не остановят меня врезать даже тебе.

«Она меня защищает».

Мысль вспыхивает — и тут же начинает таять, потому что Райли не позволяет этому чувству защищённости продлиться долго Уже в следующую секунду почву из-под ног Блэквуд выбивают окончательно.

— А ты сначала подумай, кого защищаешь! Ты вообще знаешь, с кем твоя Блэки всю ночь тусила?!

Рэйвен чувствует, как внутри всё обрывается. Райли бросает взгляд на неё прямо через плечо Элли. Не просто смотрит. А будто приговаривает к смерти.

— Чё ты на меня уставилась? — продолжает она, всё больше делая происходящее унизительным. — Я видела. Видела, как ты утром приехала — еле живая — на байке вместе с этой ебанутой!

Для Рэйвен этот момент ощущается как резкая смена давления. Как если бы всё происходящее до этого было шумом, криком, хаосом — а теперь вдруг стало слишком тихо. Настолько, что в ушах начинает звенеть.

Слова Райли ещё не успевают улечься, а последствия уже здесь.

Она видела её с Новой этим утром.

И явно сделала не те выводы.

Она чувствует, как внутри что-то обрывается, будто треснула старая верёвка, на которой и так держалось слишком много. Картина вспыхивает перед глазами сама собой, против воли: утренний воздух, байк Новы, короткий смех, еле идущие ноги в сторону кампуса. То, что для неё было обычным бытовым жестом, не несущим никаких двойных смыслов — здесь, в этой комнате, внезапно превращается в улику.

Элли замирает.

Рэйвен видит это краем глаза — не сразу, а с той же задержкой, с какой до неё доходило всё остальное сегодня. Как будто между происходящим и её сознанием проложили толстый слой ваты. Но этот момент она чувствует особенно отчётливо.

Она медленно поворачивается к Рэйвен, и в этом движении столько усилия, что оно почти физически ощущается в воздухе. Их взгляды впервые за всё это время встречаются напрямую, и в зелёных глазах лишь пустота и оцепенение от осознания предательства.

— Что?.. — голос Элли звучит глухо, будто сквозь воду. — Ты… снова с ней?

Рэйвен открывает рот.

И тут же понимает, что не знает, что сказать. Положение максимально уязвимое, мыслей в голове так много, что ни за одну не удаётся зацепиться. Она в спешке перебирает варианты ответы, и каждый из них звучит как чёртово оправдание. Любая версия правды сейчас станет не более, чем попыткой выкрутиться.

Глаза мечутся, цепляясь за всё подряд — за стены, за кабели на полу, за усилители, за чьи-то ботинки. За что угодно, только не за Элли. Потому что если она посмотрит на неё сейчас — не выдержит.

— Элли, я… — начинает она, и собственный голос кажется ей чужим, медленным, запаздывающим. Слова путаются ещё до того, как успевают оформиться. Мысли не поспевают за реальностью. Язык будто отказывается сотрудничать.

Скажи. Скажи хоть что-нибудь. Объясни. Сейчас.

Время утекает как вода сквозь пальцы.

Элли делает шаг назад.

Маленький. Почти незаметный. Но Рэйвен чувствует его так отчётливо, словно между ними вдруг выросла стена.

— Скажи мне, — говорит Элли тихо. — Это правда?

Рэйвен снова смотрит ей в глаза и понимает, что от неё сейчас не ждут объяснений, деталей и какого-либо контекста. Вопрос, требующий прямого ответа «да» или «нет». И ни один из вариантов не кажется безопасным. Потому что Элли уже сделала свои выводы следом за Райли.

— Я просила дать мне время, — Элли говорит негромко, но каждое слово режет, как тонкая проволока. — Просто время, чтобы разобраться. Чтобы понять, что вообще между нами происходит.

Она снова отступает — ещё на шаг. И этот шаг будто физически выбивает из Рэйвен воздух.

— А ты даже этого не смогла, — продолжает Элли. — Ты просто развернулась и побежала туда, где проще, где, как ты сама сказала: «Тебя не пытаются вписать в рамки».

— Нет, — Рэйвен резко мотает головой, слова вываливаются с запозданием, спутанные, тяжёлые. — Элли, нет, это не так. Я понимаю, как это выглядит, правда понимаю, но… дай мне сказать. Пожалуйста. Я могу объяснить.

Она делает шаг вперёд — почти автоматически, как всегда делала раньше, когда между ними возникала дистанция. Раньше этого хватало.

Сейчас — нет.

— Хватит! — обрывает Элли, повышая голос, что заставляет Блэквуд не просто замереть, а отшатнуться.

Она делает глубокий вдох, пытаясь вернуть себе самообладание.

— Хватит, — повторяет она уже тише, но от этого становится только тяжелее. В голосе появляется усталость и решение, которое больше не обсуждается. — Я больше не хочу это слушать.

Она смотрит прямо на Рэйвен, и в этом взгляде нет прежней мягкости, нет попытки понять или дотянуться. Он ровный, собранный, окончательный — такой, каким смотрят на вещь, которую уже решили отпустить, но ещё не убрали с глаз.

— Ты каждый раз говоришь одно и то же, — продолжает Элли. — «Дай мне объяснить», «ты не так поняла», «это не то, чем кажется». И каждый раз оказывается, что всё именно так, как кажется. Просто раньше я выбирала в это не верить.

Рэйвен чувствует, как внутри что-то медленно оседает, тяжелеет. Не рушится — именно оседает, как пепел после пожара, когда уже ничего не горит, но дышать всё равно трудно.

— Я правда пыталась, — продолжает Элли, и в этом ощущается не просьба быть услышанной, а финальная точка. — Я пыталась принять твоё прошлое, пыталась смириться с тем, что ты действительно боялась мне рассказать.

Она смотрит прямо. Без злости. Без защиты.

— Но это… — Элли качает головой. — Если это и правда настоящая ты… — она запинается, словно не решается сказать вслух самое болезненное. — То с меня хватит.

Рэйвен открывает рот автоматически, отчаянно, как человек, который видит, что поезд уходит, и всё равно бежит следом.

— Элли, пожалуйста…

Но Элли уже разворачивается и бросает через плечо, хватая свои вещи:

— Держись от меня подальше.

Дверь за ней хлопает так, что рама ещё несколько секунд дрожит.

Рэйвен смотрит на неё и глухо всхлипывает, словно вместе с этим звуком у неё выбило воздух из лёгких. Она так и стоит посреди комнаты, не сразу понимая, что тишина настоящая. Что Элли правда ушла. Что дверь больше не откроется через секунду со словами «чёрт, давай нормально поговорим».

Воздух будто стал гуще — он давит на грудь тупо и неотступно, застревает внутри тяжёлым комом. Рэйвен делает попытку вдохнуть глубже и не может. Получается только коротко, рвано, неглубоко, словно лёгкие вдруг забыли, как это делается без отдельного разрешения. Сердце колотится где-то слишком высоко, под горлом, и каждый удар отдаётся неприятным звоном в ушах.

Кто-то говорит — кажется, Райли. Или Эбби. Слова доходят обрывками, не складываются в смысл, не цепляются ни за что внутри. Они звучат как шум воды в трубах за стеной: вроде бы понятно, что это речь, но различить, о чём именно, уже невозможно.

— Я была о тебе лучшего мнения, Рэйв, — бросает Райли с откровенным отвращением.

Рэйвен не сразу понимает, что это обращаются к ней. Имя проходит мимо, как эхо, запоздало. Райли наклоняется, подбирает палочки с пола и засовывает их в рюкзак резкими, раздражёнными движениями, будто боится задержаться здесь хотя бы на лишнюю секунду.

— Мы серьёзно сейчас устраиваем сцены, ни в чём не разобравшись? — голос Эбби звучит строже обычного, ниже, собраннее. Она отставляет гитару и скрещивает руки на груди, смотрит строго, как тренер, который отчитывает за глупую ошибку, стоящую победы. — Райли, ты правда считаешь, что правильно поступила, вывалив это вот так?

— Эбс, я понимаю, ты у нас натура сдержанная, но я не собираюсь молчать, когда мою подругу водят за нос!

Слова падают резко, с нажимом, и Рэйвен физически чувствует, как они ударяются о неё — не метафорически, а буквально, будто что-то тяжёлое швырнули в грудь.

— Ты посмотри на неё! — Райли уже не сдерживается, и в этом голосе нет ни заботы, ни тревоги — только раздражение и брезгливость. Она машет рукой в сторону Блэквуд так, словно указывает не на человека, а на досадную проблему, мешающую всем вокруг. — Она на ногах еле стоит, у неё вся одежда пропахла куревом и барами. По-твоему, так выглядит человек, который пытается стать лучше?

И в этот момент всего вдруг становится слишком много — слов, взглядов, чужих выводов, этого ощущения, что её сейчас разбирают по косточкам, не спрашивая, не слушая, не пытаясь понять. Что всё, что она есть, сводится к измождённому внешнему виду, усталым глазам и удобной для обвинений картинке.

Горло сжимается болезненно, резко, будто его перехватили изнутри. Она делает вдох — и он застревает где-то на полпути. Второй выходит уже рваным, неровным. Глаза жжёт, и она даже не сразу понимает, что это не просто усталость — это слёзы, которые подступают слишком быстро, слишком неожиданно, не спрашивая разрешения.

«Я не вывожу», проносится в её голове тихо.

Рэйвен больше не слушает.

Она медленно снимает гитару с плеча, аккуратно ставит её обратно на стойку, проверяя, чтобы инструмент стоял ровно, не упал. Делает это слишком сосредоточенно, будто только это сейчас имеет значение. Возможно, потому что этот красный потёртый «Squier Jaguar» — единственное, что сейчас не обвиняет её и не требует объяснений. А, возможно, потому что отчасти понимает, что ставит некую точку.

За спиной кто-то произносит её имя. Потом ещё раз. Уже резче. Уже как упрёк. Почти как оскорбление.

Она не оборачивается.

Берёт куртку, закидывает её на плечо и просто идёт к выходу. Без слов. Без оправданий. Без попытки что-то объяснить тем, кто уже всё решил за неё.

Дверь закрывается за спиной тихо.

И вместе с этим звуком Рэйвен наконец перестаёт быть частью этой комнаты.

В бар она приезжает на автомате. Дорога стирается, как плохо сохранённый файл: шаги, автобус, музыка в наушниках, слёзы — всё происходит без участия сознания.

Флинч встречает её ещё у входа, толком и не глядя, зато уже на ходу начиная своё бубнение:

— Ты издеваешься, Рэйв? Пятница. Народу будет тьма. А ты, блядь, опаздываешь. Повезло, что Сквика и Роба сегодня нет.

Она проходит мимо, не замедляясь. Не отвечает. Даже не кивает. Просто идёт дальше, сжимая лямку рюкзака, будто это единственное, что удерживает её в вертикальном положении. Глаза жжёт — красные, стеклянные, пустые. Уже без слёз, уже вообще без эмоций.

Она почти скрывается за дверью подсобки, когда голос, хрипловатый, с ленивой насмешкой, разрезает общий, пока ещё тихий шум зала:

— Алё, звезда, даже не поздороваешься?

Рэйвен останавливается. Медленно оборачивается, как будто поворачивается не она, а кто-то внутри неё, с задержкой. Взгляд цепляется сразу за двоих.

Викс развалилась за стойкой, ухмыляясь, поднимает бутылку пива в ленивом салюте — показательно, нарочито, будто объясняя без слов: лечусь.

Нова сидит рядом. Не улыбается. Смотрит пристально, внимательно — так, словно не просто видит, а считывает. Бледный цвет кожи. Впалые щёки. Пустоту в красных распухших глазах. Ту же одежду, что вчера.

Рэйвен чувствует этот взгляд кожей, но впервые в жизни игнорирует как и любой другой.

— Привет, — сипит она коротко, почти без голоса и совершенно без адресата.

И тут же отворачивается.

Дверь подсобки захлопывается за её спиной.

В подсобке тише, но эта тишина не спасает — она давит, как ватный слой, сквозь который всё равно просачиваются звуки бара: гул голосов, звон стекла, приглушённый смех. Рэйвен прислоняется спиной к стеллажу и на несколько секунд просто закрывает глаза, заставляя себя дышать ровно. Тело бьёт мелкой, противной дрожью, будто она только что выбралась из холодной воды и всё ещё не может согреться.

Слёзы подступают исподтишка. Она чувствует, как они собираются где-то за глазами, тяжелеют, но упрямо не даёт им сорваться. Не сейчас. Не здесь. Если позволить хотя бы одной — дальше уже не остановиться.

Рэйвен тянется к сумке, почти вслепую, находит косметичку, расстёгивает молнию. Движения неровные, слегка запаздывающие, как будто между мыслью и действием есть лишняя секунда. Она смотрит на своё отражение в мутном зеркале над раковиной и едва узнаёт себя: кожа бледная, глаза покрасневшие, взгляд пустой и уставший до такой степени, что в нём нет даже злости — только выжженное поле. Неудивительно, что Райли приняла её за гулящую, со стороны Блэквуд и правда выглядит так, словно не выходит из запоя.

«Она на ногах еле стоит, у неё вся одежда пропахла куревом и барами.»

Рэйвен с шумом втягивает воздух и шепчет сама себе:

— Давай же. Просто приведи себя в порядок.

Тональник ложится пятнами. Она размазывает его пальцами, не заботясь об аккуратности, и только потом понимает, что вместе с кремом по щекам тянутся влажные дорожки. Слёзы всё-таки выходят — тихо, без рыданий, просто текут, и она стирает их тыльной стороной ладони, тут же снова втирая косметику, будто это может что-то склеить, что-то удержать. Получается плохо, но сейчас главное выглядеть «нормально».

Она наклоняется ближе к зеркалу, задерживает дыхание, чтобы не дрогнула рука, и в этот момент дверь подсобки со скрипом открывается. Звук отдаётся внутри слишком громко. Рэйвен вздрагивает всем телом и оборачивается так быстро, что на секунду в глазах темнеет.

Нова не спешит заходить полностью — остаётся в проёме, придерживая дверь рукой, будто даёт Рэйвен секунду собраться. Свет из зала режет угол подсобки, ложится полосой на пол, и на этом контрасте Нова кажется особенно чёткой, собранной, слишком цельной для этого тесного пространства.

Рэйвен первой отводит взгляд. Потому что Нову она сейчас точно не выдержит, даже если та будет просто молчать.

— Нет, — выдыхает она глухо, почти не поднимая головы. — Нет, нет, нет. Только не ты. Не сейчас. Пожалуйста.

Голос звучит хуже, чем она рассчитывала: сорванный, хриплый, с этой предательской дрожью на конце, которая выдаёт всё с потрохами. Она судорожно вытирает пальцы о салфетку, оставляя на ней грязный бежевый след тональника.

Нова, разумеется, всё равно заходит внутрь. Дверь закрывается за её спиной — не резко, не демонстративно, просто щёлкает замок, и мир снаружи отрезается. Бар остаётся где-то далеко, как будто за стеклом.

— Что случилось? — спрашивает она спокойно.

Без насмешки. Без давления. От этого вопроса становится только хуже.

Рэйвен делает вид, что ищет что-то в косметичке, перекладывает тюбики, лишь бы не смотреть, и усмехается — коротко, криво, почти болезненно.

— Список длинный, — бросает она, не оборачиваясь. — Можем начать с конца или с середины. Конец, кстати, тоже уже есть.

Она наконец поднимает глаза к зеркалу — и видит там Нову, отражённую позади себя. Та стоит неподвижно, руки в карманах брюк, плечи напряжены чуть сильнее обычного. Взгляд цепкий, слишком внимательный — она уже складывает картину, даже не выслушав ни слова.

— Я задала простой вопрос, — говорит Нова мягко, но в этой мягкости слышится сталь. — И ты сейчас либо ответишь, либо вынудишь меня выяснять это способами, которые тебе не понравятся.

Рэйвен медленно закрывает глаза и устало выдыхает.

— Хочешь наковырять ещё парочку рычагов давления для будущих игр, да?

Она разворачивается, опираясь ладонями о край стола, будто без этой опоры просто не устоит.

— А впрочем… — она криво усмехается с тем горьким, почти злым цинизмом, который появляется, когда уже нечего беречь. — Что я вообще теряю? Вот, послушай, рассказ о моей жизни.

Она говорит без пауз, будто боится, что если остановится — не сможет продолжить.

— Я завалила эссе, без которого меня не допустят к экзаменам. Я не помню, когда в последний раз была на парах, потому что каждую ночь торчу здесь и улыбаюсь уродам, которые нажираются и смотрят на меня как на кусок мяса.

Голос становится ниже, глуше.

— А торчу я здесь потому, что моя родная, прекрасная мамочка просто пробухала деньги, которые должна была внести за моё общежитие. У меня меньше недели, чтобы закрыть оплату, иначе мне заблокируют пропуск. И тогда я, видимо, буду ночевать на коврике в главном корпусе и чистить зубы в женском туалете.

Она делает короткую паузу, будто решает, стоит ли говорить дальше — и всё-таки говорит.

— А мне банально не на что купить еду. Я таскаю сигареты Флинча, — Рэйвен кивает в сторону двери в зал. — Он, конечно, всё понимает, но делает вид, что не замечает, чтобы не ставить меня в ещё более идиотское положение.

Короткая, пустая усмешка.

— Очень благородно с его стороны. И очень унизительно с моей.

Она выдыхает и продолжает, уже без интонационных украшений:

— Ну и на десерт. Райли сегодня утром видела нас у общаги. И, конечно, сделала вывод, что я с тобой трахаюсь, пью и что-то употребляю. Потому что именно так теперь выглядит типичная Рэйвен Блэквуд в глазах моих друзей.

Смех вырывается резко, на выдохе — сухой, нервный, и от него самой становится не по себе.

— Забавно, да? — говорит она тише, почти беззвучно. — Я так боялась всё это потерять…

Фраза обрывается сама собой. Потому что дальше в ней уже нет смысла.

Осознание накрывает не сразу — оно приходит медленно, вязко, как вода, которая сначала подбирается к щиколоткам, а потом вдруг оказывается по горло.

— Элли даже не попыталась поговорить со мной, — добавляет Рэйвен, и голос ломается на середине слова. — Она просто… приняла версию Райли. Сразу. Без вопросов. Потому что… — она делает неровный вдох, — потому что она уже вынесла свои выводы.

Колени предательски подгибаются. Она хватается за край стола обеими руками, пальцы белеют, но опора кажется ненадёжной, почти иллюзорной. Воздуха становится резко мало — будто кто-то перекрыл его, не предупредив. Сердце бьётся слишком быстро, слишком громко, сбиваясь, как сломанный метроном. В ушах нарастает гул, в кончиках пальцев — покалывание, переходящее в онемение.

— Я… — она пытается вдохнуть глубже и не может. Грудь будто стянули ремнём. — Я правда…

Слова рассыпаются, не доходя до конца. Мысли обрываются, не успев оформиться.

— Я осталась одна, — выдыхает она наконец, и это звучит не как жалоба, а как констатация. — Совсем.