16 глава. Сладкая ловушка (1/2)

Элли просыпается раньше будильника. Шесть утра ещё не наступило, но тело уже в курсе расписания — оно не спрашивает, не сомневается. Привычка сильнее сна, сильнее усталости, сильнее всего, что происходит внутри. Она лежит несколько секунд, глядя в потолок, и ловит себя на том, что если не двигаться, ничего не начнётся. Ни утро. Ни день. Ни необходимость снова быть собой.

Но будильник всё равно зазвонит и обозначит эту точку, когда день придётся начать.

Она поднимается, почти бесшумно, будто боится разбудить не Мэйси, а саму себя. Натягивает спортивные штаны, футболку, завязывает шнурки аккуратно, механически, с той же точностью, с какой бинтует запястья перед тренировкой. Её отражение сейчас выглядит особенно чужим — лицо уставшее, хмурое, глаза красные то ли от недосыпа, то ли от слёз, которые никто так и не выпустил на волю.

Ей просто паршиво. И это читается в каждой линии тела.

Бег по привычному маршруту вокруг кампуса. В наушниках играет Dead Poet Society. Холодный воздух режет лёгкие, асфальт под ногами отдаёт ровно, ритмично. Элли ускоряется. Потом ещё. Сердце бьётся часто, почти агрессивно, и это даёт привычное успокоение, ощущение стабильности.

Но мысли всё равно прорываются и рушат всё, что она так старается заглушить и привести в порядок.

Она не может отделаться от ощущения, что всё это время смотрела чужой спектакль, даже не подозревая, что на неё была направлена камера и ловила каждую реакцию. И от этого все слова, жесты, прикосновения вспоминаются иначе. Как будто кто-то взял прошлое и подкрутил контраст, вытащив на поверхность то, чего она раньше не замечала. Или не хотела замечать.

Я делала это по своей воле.

Обрывки слов, сказанных Рэйвен, цепляются, как заноза, которую не вытащить. Элли прокручивает их снова и снова, и каждый раз внутри поднимается одно и то же тупое, вязкое чувство — не злость даже, а что-то ближе к унижению. Если это правда… тогда кем была она всё это время? Пешкой на чужой игровой доске? Декорацией на сцене Блэквуд?

Она останавливается у кампуса, упирается руками в колени, тяжело дышит. Несколько студентов проходят мимо, кто-то кивает, кто-то улыбается — привычные лица, привычные жесты. Мир не рухнул. Никто не заметил, что у неё внутри будто вырвали опору.

И это бесит.

Элли выпрямляется, вытирает лоб рукавом и, не оглядываясь, идёт в душ при спортзале. Горячая вода обрушивается на плечи, скользит по спине, но не приносит облегчения. Ощущение липкости не уходит — будто что-то чужое всё ещё держится за кожу, цепляется, не желая отпускать. Элли упирается лбом в холодный кафель и закрывает глаза, позволяя воде шуметь вместо мыслей.

Не помогает.

Рэйвен всплывает в памяти рваными кадрами. Смех слишком звонкий. Поцелуи слишком чувственные. Та хрупкая уязвимость, которая появлялась в моменты близости, когда Рэйвен переставала быть дерзкой и становилась настоящей. Голубые глаза, смотрящие с доверием, почти без защиты. Утренние сообщения — глупые, тёплые, живые до боли. Элли ловит себя на том, что пытается перечитывать прошлое задним числом, выискивая трещины, признаки, предупреждения. Будто если найти подвох, станет понятнее. Проще.

Не становится.

Она выходит из душа, молча вытирается, одевается. В столовой берёт привычный завтрак — белок, кофе без сахара. Всё как всегда. Садится напротив Эбби, кивает автоматически, отвечает коротко, по делу. Со стороны — собранная, спокойная, контролирующая себя. Хотя внутри всё разваливается.

Андерсон смотрит выжидающе, будто даёт пространство для объяснений. Это вполне разумно. Даже представить стыдно, как выглядела вся эта демонстрация эмоций со стороны для Эбби и Райли: как за считанные часы Элли и Рэйвен прошли путь от шёпотов и поцелуев до сцены, где Уильямс пришлось буквально отрывать от какой-то незнакомой девчонки — старше их всех, чужой, явно не случайной. А следом удушающая тишина в машине, тяжёлая атмосфера в квартире Эбби, ночью и утром. И тот момент, когда Элли, почти не говоря ни слова, выволокла Рэйвен наружу, потащив её на разговор, от которого нельзя было уклониться.

Сейчас, прокручивая эти сцены снова и снова, Элли впервые видит себя как будто со стороны — не изнутри собственного тела, а глазами чужих людей. И от этого становится по-настоящему неловко. Жгуче. Почти тошнотворно стыдно. Она наверняка привлекла внимание всех и каждого в тот вечер — слишком громко, слишком резко, слишком явно. И это последнее, чего ей хотелось. Она ненавидит быть зрелищем. Ненавидит, когда личное вываливают на публику, как грязное бельё.

Эбби молчит, но думает так выразительно, что Элли почти слышит её вопросы — гулкие, настойчивые, как эхо в пустом зале. Уильямс закатывает глаза и раздражённо бормочет, будто продолжает разговор, которого на самом деле ещё не было:

— Да, Эбс. Я в курсе, что нарушила главное правило профессионального спортсмена, — она делает неопределённый жест рукой. — Но, если уж быть точной, удара не было. Так что формально тренер мне за это не наваляет.

Эбби поднимает бровь. Когда она наконец говорит, в её голосе звучит что-то похожее на задетое доверие:

— Ты правда думаешь, что я бы побежала к тренеру с этим?

— Ты — нет, — Элли качает головой. — А вот остальная половина кампуса, которая всё это видела… — она неловко ёрзает на стуле и машинально оглядывается, чувствуя кожей взгляды тех немногих студентов, которые завтракают в такую рань. В основном старшекурсники, конечно. Те, кто явно был свидетелем того зрелища. — Серьёзно, она что, местная знаменитость? Или у меня просто талант вляпываться в показательные сцены?

Андерсон откладывает протеиновый батончик, вытирает пальцы салфеткой и наклоняется чуть ближе. Не давит. Просто обозначает присутствие.

— А можно мы начнём с той части, — говорит она спокойно, — где ты объясняешь, как это вообще произошло?

Элли раздражённо выдыхает, делает глоток кофе и морщится. Горчит сильнее обычного. Хотя, возможно, дело не в кофе. Она на секунду задумывается — стоит ли в это лезть, сколько вообще допустимо рассказать. Где проходит граница между «поделиться» и «выложить слишком много».

Андерсон ждёт. Не давит, не смотрит в упор, просто сидит напротив и даёт Элли возможность самой выбрать, будет ли этот разговор вообще. В этом её способе есть что-то взрослое и одновременно пугающее — никакого контроля, никакого рычага, только пространство, в котором слишком хорошо слышно собственные мысли.

Элли через какое-то время всё-таки выдыхает, будто решается прыгнуть в холодную воду.

— Если честно… — она криво усмехается, не поднимая взгляда от черного кофе. — Я и сама не очень понимаю, в какой момент всё пошло по пизде.

— В смысле? — осторожно уточняет Андерсон.

Элли пожимает плечами. Жест получается почти небрежным, но пальцы всё равно сжимают картон стакана чуть сильнее, чем нужно.

— В смысле… — она ищет формулировку и, не найдя удобной, выбирает честную. — У меня всё время было ощущение, что я там вообще лишняя. Не «не в своей тарелке», а именно… не на своём месте. Как будто я зашла не в ту комнату и это заметили все, кроме меня.

Она наконец поднимает глаза — ненадолго, буквально на секунду, — и тут же отводит взгляд в сторону, словно уже сказала больше, чем планировала.

Эбби хмурится. Не резко, а так, будто складывает пазл, в котором половины деталей всё равно нет.

— Это из-за Рэйвен? — спрашивает она тихо, без намёка на обвинение.

И вот здесь что-то внутри Элли захлопывается.

Картинки всплывают слишком резко: чужие взгляды, смех, ощущение, что её рассматривают как приложение, как что-то временное, не до конца настоящее. И ещё — чужая уверенность, чужая власть над пространством, которая до сих пор зудит под кожей.

Элли резко откидывается на спинку стула и коротко выдыхает.

— Эбс, — она качает головой, уже с привычной полуулыбкой, — давай не с утра, а? У меня и так башка гудит так, будто я не тусовалась, а лбом бетон мешала все выходные.

— Ладно, — спокойно соглашается Эбби после недолго молчания. — Не с утра.

Уильямс благодарна ей за это больше, чем готова признать. Она делает глоток кофе, морщится и фыркает:

— Нахер это всё.

Пауза повисает — короткая, но уже не такая напряжённая. Элли ловит момент, цепляется за него, как за спасательный круг, и тут же перекидывает разговор в безопасное русло.

— Лучше скажи, — она прищуривается и смотрит на Эбби с ленивой ухмылкой, за которой легко спрятаться, — как тебе вообще этот… Оуэн?

Андерсон замирает буквально на долю секунды. Не краснеет, не отводит взгляд, но в этом крошечном стоп-кадре Элли считывает всё.

— Нормальный, — слишком быстро отвечает Эбби и тут же добавляет, уже суше: — Просто человек. Два глаза, две брови. Ничего особенного.

— «Нормальный», — тянет Элли с притворным скепсисом. — Значит, дальше обсуждения боёв, тактики и тайминга дело не дошло?

Эбби поджимает губы, делая вид, что сосредоточена на своём батончике.

— Да нет, мы немного обсудили личное. Детство, любимые фильмы, всё такое.

Элли вздыхает и сдаётся с расспросами также быстро, как ранее сдалась сама Андерсон.

— Тебе очень повезло, что здесь нет Райли, — ухмыляется она без особой радости. — Она бы уже вытащила из тебя всё, вплоть до того, в какой позе вы сидели друг напротив друга и насколько близко.

Эбби фыркает — коротко, почти против воли.

— О, поверь, когда вы ушли вчера, она именно это и сделала.

Элли глухо смеётся над этим, но в дальнейшие расспросы не лезет, в том числе, чтобы спасти собственную шкуру от ответки. Разговор уходит в сторону. И это именно то, что сейчас нужно им обеим.

Но для всех прозрачно, что карты всё-таки придётся выложить на стол.

Пара начинается почти вовремя — редкая удача для музыкального корпуса. Элли занимает привычное место ближе к проходу, скидывает рюкзак под стул и открывает тетрадь, играя в прилежную ученицу, ждущую начала лекции. Райли залетает в аудиторию одной из последних, кивает Уильямс и устраивается рядом, вытянув ноги под партой. Элли чувствует, как она краем глаза смотрит на неё — не в упор, не в лоб, а так, как смотрят люди, которые хотят задать вопрос, но не решаются.

Препод входит, раскладывает ноты, кашляет в кулак и без лишних вступлений начинает разбор формы и фактуры — как музыкальная ткань уплотняется или, наоборот, намеренно редеет; как композитор управляет вниманием слушателя, меняя плотность голосов и регистр. Речь заходит о полифонии, о скрытых голосах, о том, как тема может существовать не впрямую, а намёком — в ритме, в тембре, в повторяющемся жесте.

Элли машинально конспектирует, кривые буквы ложатся на бумагу скорее по инерции, чем вдумчиво, но даже это действие немного разгружает голову. Но Райли всё-таки не выдерживает и наклоняется ближе, шепчет, не отрывая взгляда от доски:

— Ты вообще спала?

Элли не поворачивается. Линия в тетради получается чуть жирнее обычного.

— Ну да, — отвечает она тихо и поднимает глаза на доску, скрестив руки на груди. — Вот, сижу и внимательно слушаю новую интересную тему.

Райли хмыкает. Она знает этот тон — «я здесь, но меня тут нет».

— Если ты сейчас скажешь, что музыкальная фактура — это лучшее, что случилось с тобой за последние сутки, я почти поверю.

Элли усмехается краем рта и продолжает писать. Препод переходит к анализу — как в оркестровых партитурах напряжение держится не гармонией, а наслоением тембров; как пауза иногда работает громче, чем фортиссимо. Отличная тема, если подумать. Только Элли делает вид, что не улавливает параллелей.

— Слушай, — Райли снижает голос ещё сильнее, — я же переживаю.

Элли на секунду замирает, потом аккуратно закрывает колпачок ручки.

— Райз, — говорит она так же тихо, — давай не сейчас. Я пытаюсь понять, почему музыка начинает давить, когда в ней становится слишком много всего.

Это почти шутка. Почти.

Райли кивает, принимая правила игры, и откидывается на спинку стула. Некоторое время они сидят молча, слушая, как препод разбирает примеры Стравинского и Равеля, как один лишний слой может разрушить баланс, и как вовремя убранный голос возвращает ощущение воздуха.

Пара тянется дольше обычного, или Элли просто кажется, что время сегодня вязкое, как засахарившийся мёд. Она исправно записывает, подчёркивает, ставит аккуратные стрелочки на полях, но в какой-то момент ловит себя на том, что уже несколько минут смотрит в одну и ту же строку, не читая. Препод всё ещё говорит — про баланс, про осознанные паузы, про то, как важно вовремя убрать лишнее, — а у Элли внутри крутится совсем другое: ощущение, будто её саму из этой партитуры аккуратно вычеркнули, оставив пустое место, которое все видят, но никто не комментирует.

Когда занятие заканчивается, аудитория оживает резко, шумно. Стулья скрипят, кто-то хлопает крышкой рояля, кто-то обсуждает дедлайн по анализу. Райли собирается не спеша, явно не торопясь никуда уходить первой. Элли это чувствует и нарочно затягивает — складывает вещи слишком аккуратно, проверяет, на месте ли любимый медиатор, все ли нужные тетради она положила с собой, засовывает наушники в карман, хотя могла бы просто закинуть всё в рюкзак и выйти.

— Обед? — бросает Абель как бы между прочим, уже в коридоре.

Элли ничего не остаётся, кроме как согласиться.

Они идут бок о бок, не задевая друг друга плечами, но и не отдаляясь. Коридоры кампуса привычно шумят, воздух пахнет кофе и чем-то жареным. Элли ловит себя на том, что автоматически ищет взглядом знакомую рыжую голову — и тут же злится на себя за это. Привычка, чёрт бы её побрал.

В столовой они занимают свой обычный столик у окна. Райли плюхается напротив, ставит поднос, оглядывается — оценивающе, слишком внимательно. Элли замечает это и внутренне напрягается, хотя делает вид, что её больше волнует, не остыл ли рис.

— Так, — говорит Райли после первой же паузы, слишком короткой, чтобы считать её случайной. — А где Рэйвен?

В вопрос вроде бы и нет наезда, но Элли буквально чувствует, как всё внутри неё моментально призывает оскалиться в ответ.

— Понятия не имею, — бурчит она, всё ещё гипнотизируя этот несчастный рис.

Ложь выходит сухой, почти безэмоциональной.

Райли не спешит повторять вопрос. Она вообще делает вид, что Элли больше не существует, по крайней мере, на ближайшие пару секунд. Медленно, подчеркнуто неторопливо переводит взгляд на Эбби, которая как раз ставит поднос на стол и устраивается рядом. В этом взгляде слишком много смысла для обычного «ну что?» — там и немой упрёк, и ожидание, и то самое раздражение, которое появляется, когда тебя уверяли, что разберутся, а по факту всё осталось как есть.

Эбби ловит этот взгляд сразу. Не вздыхает, не закатывает глаза — просто на долю секунды задерживает на Райли внимание, потом едва заметно пожимает плечами. Жест короткий, сдержанный, почти извиняющийся: я пыталась. Она садится, придвигает поднос ближе, будто демонстративно занимая нейтральную позицию. Ни в чью сторону. Наблюдателем.

Райли такой ответ не устраивает. Она расширяет глаза и кивает в сторону Элли, всем телом подавая какие-то невербальные сигналы, читающиеся как: ты же обещала её разговорить.

Элли же смотрит на них обеих несколько секунд, молча оценивая эту пантомиму с тем самым выражением, когда человек уже всё понял, но всё ещё надеется, что это показалось. Потом фыркает, откидываясь на спинку стула.

— Вы же в курсе, — говорит она сухо, — что помимо ушей у меня ещё и глаза есть?

Тон не злой. Скорее уставший. С примесью сарказма, который должен был бы разрядить обстановку, но вместо этого только подчёркивает её.

Эбби отвечает первой — спокойно, без защиты и оправданий:

— Райли попросила меня узнать, что происходит.

Без нажима. Просто факт.

Элли отмахивается рукой, будто это давно не новость.

— Я уже догадалась, откуда ноги растут, — бросает она. — Не надо делать вид, что это тайный заговор.

Райли приподнимает бровь и усмехается — не весело, а с той особенной остротой, которая появляется, когда её терпение подходит к концу.

— Да, — кивает она, наклоняясь вперёд и упираясь локтями в стол, словно намеренно сокращая дистанцию, — и это, между прочим, чертовски длинные ноги, Элли.

Она смотрит прямо, не моргая, будто вбивает этот взгляд гвоздями. Не отводит глаза, не сглаживает интонацию, не оставляет ни малейшего пространства для отступления. В её голосе нет ни насмешки, ни участия — только сухая констатация, от которой почему-то становится тесно в груди.

— Так что давай без обходных манёвров, — продолжает Райли уже жёстче, почти режуще. — Что, блядь, происходит?

Столовая гремит своей обычной жизнью: разговоры, смех, грохот скрипучих стульев, приборы звякают о тарелки, смешиваясь в привычный, почти уютный шум. Но за их столом внезапно образуется пустота — плотная, звенящая, будто воздух здесь стал гуще. Элли ощущает это мгновенно, кожей. Так же отчётливо, как ощущает на себе чужие взгляды — боковые, украдкой, притворяющиеся равнодушными, но слишком уж внимательные.

Ей вдруг становится ясно, что рис, который ещё минуту назад казался вполне съедобным, больше не лезет в горло. Желудок сжимается, словно от одного только осознания, что придётся говорить вслух. Элли устало выдыхает — не столько из-за вопроса, сколько из-за того, что уже знает: отвертеться не выйдет. Она отодвигает тарелку, будто признавая поражение, прячет руки в карманы, словно ей нужно за что-то уцепиться, и только потом поднимает взгляд — сначала на Эбби, затем на Райли.

— Рэйвен мне врала, — произносит она коротко, почти без интонации, словно надеется, что если не добавлять слов, то и боли в них окажется меньше.

Ответ повисает между ними, тяжёлый и неуклюжий. Эбби и Райли переглядываются, и в этом взгляде — искреннее недоумение, граничащее с неверием. Молчание первой нарушает Абель: она, как всегда, не привыкла оставлять пробелы.

— О чём врала?

Элли едва заметно кривит губы. Внутри у неё всё ноет — не остро, а тянуще, будто старый, не до конца заживший перелом.

— Хотела бы я назвать пару конкретных вещей, — медленно отвечает она, подбирая слова, — но… сейчас кажется, что вообще во всём.

Райли качает головой, хмурясь всё сильнее, будто пытается сложить рассыпающуюся картину.

— Я ничего не понимаю. С чего бы Рэйвен тебе врать? Вы же дружите с детства?

Этот вопрос бьёт точнее, чем хотелось бы. Элли чувствует, как внутри поднимается знакомое, глухое напряжение — желание одновременно оправдаться и защититься, хотя она сама до конца не понимает, от чего именно.

— Поверь, я задалась тем же вопросом, — отвечает она, и в её голосе невольно проступает оборона, — и ответ мне до сих пор не нравится.

Она снова невольно возвращается мыслями к их последнему разговору и тут же отмахивается, словно воспоминание прилетело жгучей пощёчиной — резкой, унизительной, оставляющей после себя только пульсирующее тепло под кожей. Ей не хочется туда смотреть, не хочется заново проживать это ощущение, но оно всё равно цепляется, как заноза.

— Для начала, — продолжает Элли после короткой паузы, — выяснилось, что на той вечеринке, как минимум, одна компания старшекурсников знала её слишком хорошо.

— И та девчонка, которой ты хотела навалять, — осторожно предполагает Абель, — она одна из них?

— О, нет, — Уильямс качает головой, и на губах у неё мелькает кривоватая, почти усталая усмешка. — Она явно не «одна из». Скорее… что-то вроде жрицы какого-то двинутого культа. Или альфа-самки. Не знаю, как точнее сказать.

Эбби морщится, явно не понимая, насколько буквально следует воспринимать услышанное, и этот скепсис заметен слишком отчётливо.

— Это не метафора, — тут же отзывается Элли, словно угадав её мысль. — Я говорю вполне буквально. Она что-то произносила — и все замолкали. Бросала взгляд — и люди переставали смеяться, будто по щелчку. Стояла в стороне, молчала, наблюдала… пока её приспешница в костюме раскрашенного клоуна вытаскивала из людей такие вещи, которые стрёмно вываливать даже на сессии у психолога. И при этом они говорили. Всё. Самое грязное, самое стыдное — так, будто это какая-то форма развлечения.

Элли осекается и неопределённо машет рукой, словно пытается стереть картинку из головы, размазать её пальцами, пока та окончательно не въелась.

— А потом, — продолжает она тише, — она вдруг обратилась ко мне. И одним-единственным вопросом перевернула всё вверх дном.

Райли моргает, будто не до конца верит услышанному, словно это звучит слишком абсурдно даже для неё.

— И… что это был за вопрос?

— Какая-то пафосно завёрнутая хрень, — Элли передразнивает надменным, нарочито спокойным тоном. — Что-то вроде: «Какого мне встречаться с той, кто мне врёт, и бежать от той, кто всегда говорит правду?» Я даже не сразу поняла, о чём она вообще. Наехала на неё, — Элли усмехается коротко, без веселья, — а она вместо ответа просто подошла к Рэйвен и…

Она резко замолкает, будто воспоминание внезапно становится физически неприятным. Словно её снова швыряет туда — в шум, в свет, в ощущение, что она стоит в самом центре чужой, мерзко выстроенной постановки, где всё уже решено без её участия.

— В общем, — наконец продолжает Элли, — она дала понять совершенно ясно: Рэйвен что-то скрывает. И при этом моментально поняла, что мы с ней вместе. Вывалила это особенно мерзким способом — прямо при Дине. Будто знала, что у нас с ней были отношения раньше. Хотя… — она усмехается уже откровенно безрадостно, — наверняка знала. Потому что потом назвала меня «Воробушком».

Райли и Эбби одновременно округляют глаза и застывают, словно это слово ударило их синхронно. Первой приходит в себя Райли.

— То есть она типа… бывшая Рэйвен?

— Типа того, — Элли кивает, не поднимая на неё взгляда. — Если очень обобщённо — да.

Она замолкает и вдруг с неприятным удивлением осознаёт, насколько глубоко это её задело. Это даже не ревность в привычном, простом смысле — не вспышка собственнической злости и не укол уязвлённого самолюбия. Скорее ощущение, будто её внезапно вытолкнули за пределы кадра: сцена продолжает жить своей жизнью, реплики звучат, свет выставлен идеально, а она вдруг оказывается где-то сбоку, лишняя, не понимающая, в какой именно момент фокус сместился и почему её туда больше не включили.

— И ты ничего об этом не знала? — уточняет Эбби, внимательно вглядываясь в её лицо.

— Нет, — Элли качает головой. — Ни слова. Ни намёка. Никто из них даже бровью не повёл, когда мы вошли в ту комнату. Либо… — она на секунду запинается, — либо я была настолько слепа, что просто не заметила очевидного.

Слова повисают в воздухе, и Элли снова замолкает, отворачиваясь к окну, словно там можно найти хоть какой-то ориентир.

— Сейчас это всё ощущается как… — она подбирает выражение, но так и не находит точного. — Будто у неё была какая-то параллельная жизнь, о которой я даже не подозревала. И самое мерзкое, — голос её становится тише, — я больше не могу перестать думать, что всё, что между нами происходило… тоже было не таким честным и сказочным, каким я это видела. Что, возможно, я видела лишь ту версию, которую она решила мне показать. Удобную. Отредактированную.

Эбби медленно откидывается на спинку стула, сцепляя руки.

— Элли, — говорит она ровно, без нажима, — ты сейчас говоришь не о фактах. Ты говоришь о своих ощущениях.

— А в чём, чёрт возьми, разница? — резко отзывается Уильямс. В голосе прорывается раздражение, давно копившееся под кожей. — Поверь, Эбс, это лишь малая часть того, что там происходило. И того, что я услышала от Рэйвен позже. Я просто… — она проводит ладонью по лицу, будто пытаясь стереть усталость. — Я больше не понимаю, где правда. И это бесит сильнее всего.

Она замолкает, и это молчание растягивается не по времени, а по ощущению — вязко, неприятно, словно воздух между ними становится плотнее. Элли чувствует, как её собственные мысли начинают звучать громче любых слов, накладываясь друг на друга, сбиваясь, не давая зацепиться ни за одну из них по-настоящему. Мир вокруг никуда не исчезает, но словно отодвигается на второй план, становится размытым фоном, на котором уже невозможно различить отдельных деталей. Всё её внимание сжимается внутрь, туда, где беспорядочно ворочается злость, растерянность и острое, почти физическое чувство утраты контроля над тем, что ещё совсем недавно казалось понятным и надёжным.

— Ты с ней говорила после? — тихо спрашивает Эбби, уже почти без нажима.

Элли отрицательно качает головой.

— Нет. И не собираюсь. Пока, — добавляет она после короткой паузы. — Мне кажется, если я сейчас услышу ещё хоть что-то… — она не договаривает, но сжимает челюсть так, что это звучит убедительнее любых слов. — Я могу наговорить или сделать такого, что потом уже нельзя будет отмотать обратно.

Эбби не отвечает сразу. Она даёт этой фразе осесть — не для драматического эффекта, а для того, чтобы хорошо подумать, прежде чем говорить. Райли, наоборот, ёрзает на месте, будто ей физически трудно оставаться в стороне, когда разговор заходит в такую точку.

— Слушай, — начинает она наконец, без напора, но и без привычной шутливости. — Я понимаю, что у тебя сейчас в голове полный бардак. Правда понимаю. Но давай вот без этого: «всё было фальшивкой». Это нечестно. И по отношению к тебе, и к ней.

Элли поднимает на неё взгляд — настороженный, почти оборонительный.

— Ты не видела того, что видела я.

— Зато я видела вас вместе, — спокойно отвечает Райли. — Не один раз. Не мельком. Я видела, как ты смеялась, как она на тебя смотрела, как вы вдвоём выпадали из реальности, когда оставались наедине. Такое не сыграешь. Это не было театром, Элли. Там точно не было сценария.

Элли отворачивается, смотрит в сторону окна, за которым студенческий двор живёт своей обычной жизнью. Кто-то курит, кто-то спорит, кто-то спешит на пару. Всё слишком нормально для того, что происходит у неё внутри.

— Люди умеют врать, — говорит она глухо. — Иногда очень хорошо.

— Да, — соглашается Эбби. — Но врать постоянно — тяжело. Особенно тому, кто рядом каждый день. Особенно тебе.

Она чуть наклоняется вперёд, сцепляя пальцы.

— Я не защищаю её, если что. Если она действительно скрыла что-то важное — это проблема. Большая. Но из этого не следует, что всё остальное было обманом. Это разные вещи.

Райли кивает, подхватывая мысль:

— Можно облажаться. Можно струсить и не сказать вовремя. Можно наделать глупостей. Но это не отменяет того, что было настоящим. Иначе выходит, что ты всё это время была с человеком, которого вообще не существовало. А я в это не верю. Рэйв слишком темпераментная для такого, она бы не выдержала долго.

Элли молчит. Слишком долго для обычного спора. Она прокручивает слова, примеряет их на себя — не чтобы согласиться, а чтобы проверить, где именно внутри возникает сопротивление.

Райли вздыхает, откидывается на спинку стула.

— Ладно. Тогда так. Мы сегодня всё равно вечером собираемся на репетицию. Ты придёшь. Просто потому что это наша жизнь, и она никуда не делась. А разговор… — она пожимает плечами, — разговор никуда не убежит. Его всё равно придётся провести. Когда вы обе немного успокоитесь.

Эбби коротко кивает, соглашаясь.

— Не сегодня — так завтра. Но не делать вид, что этого не было, — добавляет она. — Ты слишком честная для такого.

Элли не отвечает сразу. Потом просто берёт кружку, делает глоток уже остывшего кофе и тихо говорит:

— Я знаю.

Она не поднимает взгляд, когда говорит это. Это не согласие и не капитуляция — скорее как отметка на карте: на этой точке она сейчас находится, но куда идти дальше пока не понимает.

Разговор постепенно сходит на нет. Не обрывается резко, не заканчивается каким-то выводом — просто выдыхается, как и все тяжёлые разговоры, когда в них больше нечего добавить, не повторяясь. Райли начинает говорить о каких-то мелочах, о расписании, о том, что препод по артистизму снова перенёс дедлайн, Эбби вставляет пару коротких комментариев, и это возвращает столовую к обычному шуму, в котором их разговор теряется, перестаёт быть центром вселенной.

После пар Элли не идёт в общежитие. Даже мысль об этом кажется лишней — слишком много тишины, слишком много пространства, в котором мысли начинают звучать громче, чем нужно. Она просто разворачивается в сторону музыкального корпуса и идёт туда сразу, не давая себе времени передумать.

Репетиционная встречает знакомой пустотой. Свет холодный, ровный, без намёка на уют. Здесь всегда немного прохладно, и это ей нравится. Элли ставит рюкзак у стены, достаёт гитару, подключает кабель — всё по отработанному порядку. Настройка занимает дольше обычного. Она ловит себя на том, что несколько раз возвращается к одной и той же струне, хотя та давно в строе. Просто чтобы занять руки.

Через несколько минут появляется Эбби. Коротко кивает, бросает куртку на стул, начинает собирать своё оборудование. Они обмениваются парой нейтральных фраз — ни о чём важном, ни о чём личном. Это удобно. Почти спасительно.

Райли вваливается следом, как всегда шумно, будто специально компенсируя пустоту пространства. Сразу за установку, сразу палочки в руки, пара резких ударов по пэду — проверка, отметка «я здесь».

Проходит несколько минут. Потом ещё немного. Элли всячески убеждает себя, что не ждёт появления Рэйвен, но всё равно то и дело украдкой косится на дверь.

— Она опаздывает, — бросает Райли, глядя на экран телефона.

Элли не реагирует. Делает вид, что полностью погружена в гитару, хотя на самом деле давно не слышит, что именно играет.

Эбби смотрит на часы и немного качает головой.

— Надо ей написать, — говорит она спокойно, без намёка на напряжение. Просто констатация.

Элли чуть дёргает плечом, не поднимая головы.

— Райз, напиши ты, пожалуйста.

Слова вылетают ровно, почти машинально. Без раздражения. Без просьбы как таковой. Просто как факт: только не я.

Райли смотрит на неё пару секунд — внимательно, оценивающе. Потом пожимает плечами.

— Окей.

Она быстро набирает сообщение, не делая из этого сцены. Потом ещё одно. Экран загорается, гаснет, снова загорается.

— Ответила, — сообщает она через полминуты. — «Пять минут».

Эти два слова будто проходят по Элли током — просто резкий, короткий импульс, от которого напрягается спина и чуть сводит плечи. Она ловит себя на том, что пальцы сжимают медиатор сильнее, чем нужно, и заставляет руку расслабиться.

Пять минут — это слишком конкретно, чтобы не ждать. И слишком расплывчато, чтобы быть уверенной.

В студии снова повисает тишина, нарушаемая только фоновыми звуками: тихий гул усилителя, шелест кабелей, редкие удары Райли по тарелке. Элли играет рифф, потом останавливается, потом начинает снова. Мысли лезут, но она упорно держится за звук — за единственное, что сейчас поддаётся контролю.

Проходит ещё немного времени.

И когда дверь наконец открывается, Элли понимает, что всё это время была готова к этому моменту — и одновременно нет.

Щелчок замка звучит громче, чем должен. Воздух в комнате будто смещается, меняет плотность. Элли не оборачивается сразу. Она слышит шаги, чувствует знакомое присутствие почти физически — как изменение температуры, как движение в поле зрения, даже если не смотришь.

Сердце делает короткий, неприятный скачок.

Она продолжает держать гитару, будто это якорь. И только спустя секунду медленно поднимает взгляд.

Рэйвен заходит почти неслышно — настолько, насколько она вообще умеет. Не врывается, не заполняет собой пространство, не бросает привычных реплик на ходу. Просто закрывает за собой дверь и негромко говорит:

— Привет.

Голос хрипловатый, будто она давно не говорила или плохо спала. Или и то и другое сразу.

Элли слышит это, но не поворачивается сразу. Делает вид, что занята гитарой, что ей нужно что-то подкрутить, проверить, хотя она прекрасно знает — всё давно в порядке. Просто не хочет ловить первый взгляд. Не хочет видеть раньше, чем готова.

Но взгляд всё равно цепляется сам.

Рэйвен выглядит… не так.