15 глава. Кто ты такая? (1/2)

Общежитие встречает их странной, вязкой тишиной. Коридоры только начинают просыпаться: где-то с глухим стуком захлопывается дверь, за тонкой стеной звучит приглушённый смех, из общей кухни тянет кислым запахом дешёвого кофе и подгоревших тостов. Обычная жизнь, рутинная, знакомая до автоматизма. И от этого ещё больше сейчас ощущается как невыносимо чужая, будто Рэйвен больше не имеет к ней никакого отношения.

Она идёт чуть позади Элли, почти машинально считая шаги, как в детстве считала плитки на полу, когда было страшно поднимать глаза. Ловит себя на том, что упорно не смотрит на её спину — слишком прямая, слишком напряжённая, словно собранная из одних углов. Элли движется быстро, резко, без колебаний, будто каждая лишняя секунда в этом полупубличном пространстве раздражает её физически. Как будто она спешит оказаться в замкнутой коробке, где уже не придётся держать лицо.

Щелчок замка звучит неожиданно громко.

Дверь комнаты открывается с сухим, почти резким звуком, и Рэйвен чувствует, как внутри что-то сжимается — не метафорически, а буквально, где-то под рёбрами, так, что становится трудно сделать вдох сразу на полную грудь.

Эта комната всегда была её убежищем. Выстроенной, аккуратной, предсказуемой — здесь каждая вещь имела своё место, и в этом порядке было ощущение контроля, пусть и хрупкого. Но сейчас она выглядит перекошенной, словно кто-то незаметно сместил оси. Воздух здесь другой: тяжёлый, тёплый, застоявшийся, будто ночь так и не ушла, застряла между стенами.

Взгляд цепляется за пол у стола почти против воли.

В тени, неловко и небрежно, лежат вещи: чуть сдвинутый стул, книга, сброшенная впопыхах, ремень от сумки, зацепленный ногой и так и оставшийся там, где упал. Вчера вечером, когда Элли скидывала со стола всё лишнее, держа бёдра Рэйвен, скользя пальцами под её юбку, это было неважным. А сейчас выглядит как напоминание о том, что утрачено.

Рэйвен ощущает, как внутри поднимается липкое, мерзкое чувство, будто она зашла в помещение после пожара: огня уже нет, всё вроде бы цело, но воздух ещё не остыл и каждый вдох режет лёгкие.

Элли проходит дальше. Не останавливается в дверях, не оглядывается. Резким движением бросает куртку на стул — как будто отсекает лишнее, избавляется от оболочки. Не разувается. Не садится. Просто останавливается посреди комнаты, скрещивает руки на груди и замирает.

Закрытая. Отстранённая. Холодная.

И от этого тишина становится ещё громче.

Рэйвен медлит. Слишком долго — она это знает, чувствует кожей, но всё равно тянет время, цепляется за секунды, как за поручни на краю пропасти. Пока она молчит, катастрофа ещё не произошла окончательно. Пока слова не сказаны, их всё ещё можно не слышать.

— Ты… хочешь чего-нибудь? — спрашивает она наконец, и собственный голос звучит непривычно тонко, будто осип от бессонной ночи. — Воды? Чай, коф.?

— Правды, — резко обрезает её Уильямс и медленно поворачивает голову. — Я хочу чёртовой правды.

Она не дёргается, не вспыхивает — просто смотрит. Но её взгляд до того тяжёлый, что Блэквуд словно прибивает к полу.

— И не тяни, — добавляет Элли жёстко, почти сквозь зубы. — Я и так на пределе, Рэйвен.

Это слово — на пределе — цепляется за неё, как крючок. Потому что Рэйвен тоже на пределе. Только её предел — про страх, а Элли — про злость.

Пауза повисает между ними плотная, вязкая, как туман, в котором легко заблудиться и невозможно дышать. В ней слишком много невысказанного, слишком много ожиданий, которые никто не хочет формулировать вслух.

Рэйвен делает вдох. Потом ещё один — глубже, медленнее, почти насильно, как будто учится дышать заново. В груди всё сжимается, но отступать больше некуда. Она подходит к кровати и садится на самый край — осторожно, словно внезапно перестала доверять собственному телу и боится потерять равновесие. Пальцы цепляются за край матраса, будто это последняя точка опоры.

— Когда мы перестали общаться в том году… — начинает она наконец, не поднимая глаз, уставившись куда-то в ковёр с блеклыми разводами, — мне было очень одиноко.

Слова выходят ровно. Слишком ровно. Без украшений, без попытки вызвать сочувствие, без оправданий. Просто констатация факта, от которого внутри всё равно тянет холодом.

— Мы были в другом городе. Я почти никого здесь не знала. У тебя была Дина, новые люди, своя жизнь… — она делает короткую паузу, будто спотыкается о собственное дыхание. Имя звучит глухо, но не с упрёком — скорее с усталостью. — А вокруг меня образовалось так много тишины, что она начала давить, — продолжает Рэйвен. — Я цеплялась за любое движение. За шум. За компании. За вечеринки. Просто чтобы не возвращаться в пустую комнату и не сидеть там, глядя в стены.

Она понимает, как это звучит. Как дёшево. Как банально. Но это правда, и от этого только больнее.

Рэйвен коротко усмехается без радости, почти автоматически.

— Так я и попала на одну тусовку. В каком-то клубе. Даже не помню название. Там выступала группа из колледжа… обычный студенческий шум, ничего особенного. Там я и познакомилась с ней.

Она замолкает на секунду, словно проверяя, можно ли идти дальше.

— С Новой, — нарочито подчёркивает Элли, и в её голосе уже появляется холодная острота. — Не стесняйся произносить это имя, я так понимаю, оно несёт большое значение в твоей жизни.

Эта ирония бьёт неожиданно сильно. Рэйвен опускает глаза ещё ниже, до боли сжимает губу, чувствуя, как внутри всё сворачивается. Возразить нечего — это было бы ложью. Но и соглашаться вслух кажется предательством.

Она чувствует, как между ними растёт пропасть — не резкая, а медленная, расширяющаяся, как трещина в льду.

— Дальше, — требует Уильямс.

Рэйвен сглатывает — раз, другой. Горло будто обжигает изнутри, словно она пыталась проглотить что-то слишком горячее и теперь расплачивается за поспешность. Даже воздух в комнате стал плотным, тяжёлым, как плавленное железо, и дышать им трудно, почти больно. А они ведь ещё не добрались до самой сути.

— Она сразу была… не такой, — начинает Рэйвен тихо. — Не похожей на остальных. Слишком спокойной. Слишком уверенной. Как будто она всегда знает, что происходит, даже когда вокруг полный бардак. И… — она делает короткую паузу, — что-то в этом меня зацепило.

Элли наконец смотрит на неё.

Взгляд — цепкий, холодный, почти враждебный, словно она выискивает слабое место.

— Вот эта глыба льда тебя зацепила? — спрашивает она с едкой насмешкой. — Тебя? Человека, который всегда живёт на максимальных эмоциях?

Вопрос звучит как обвинение, и Рэйвен чувствует, как внутри что-то неприятно сжимается.

— Она просто… — Рэйвен осекается, пытаясь подобрать слова, которые не прозвучат ни как оправдание, ни как восхищение. Несколько секунд она борется с собой — и в итоге сдаётся. — С ней никогда не было скучно. И никогда не было безопасно.

Она делает вдох.

— Нова и её компания… они знают, как отрываться. Как заходить дальше, чем принято. Где проходит грань, и как сделать шаг за неё так, чтобы тебе казалось, будто это твоё собственное решение.

Элли резко выдыхает и отворачивается, будто услышанное физически неприятно.

— Ты уходишь от сути, — говорит она жёстко. — Всё время ходишь вокруг да около.

Она снова смотрит на Рэйвен, и этот взгляд почти прожигает.

— Я хочу понять, — продолжает Элли медленно. — Насколько вы с ней были близки? Как далеко зашло это ваше «весело и опасно»?

Рэйвен чувствует, как внутри всё сжимается в тугой узел. Этого вопроса она боялась больше всего, потому что на него нельзя ответить коротко и нельзя ответить безопасно.

— Мы были… — она запинается, подбирая слово, которое не будет ложью. И впервые за всё это время заставляет себя поднять голову и посмотреть Элли в глаза. — Это было не про романтику. Мы с ней не были парой в привычном смысле.

Пауза затягивается.

— Это было про контроль, — продолжает Рэйвен тише. — Про влияние. Про то, как рядом с ней ты постепенно перестаёшь понимать, где заканчиваются её желания и начинаются твои.

Элли хмыкает — коротко, зло, без тени сочувствия.

— То есть ты просто позволила какой-то суке, возомнившей себя господом, играть тобой как марионеткой? — бросает Элли, даже не стараясь смягчить слова. — К этому ты сейчас ведёшь?

Фраза режет — резко, по живому. Рэйвен не сразу понимает, что именно в ней цепляет сильнее всего: «позволила», «играть», «марионеткой» — или это обобщающее, унизительное «какой-то». В груди вспыхивает злость, почти инстинктивная, горячая, но она гасит её, проглатывает, заставляет себя не сорваться сразу.

Пока ещё.

Она поднимает взгляд. В нём нет слёз — только усталость, натянутая до предела, и что-то новое, колючее, начинающее проступать сквозь трещины.

— Я хочу сказать, — произносит Рэйвен медленно, подчёркивая каждое слово, — что никто меня не заставлял. Я делала всё по своей воле.

И именно это слово — воле — действует на Элли, как спусковой крючок. Та напрягается всем телом, будто его произнесли слишком громко, слишком уверенно.

— По своей воле, — повторяет Уильямс, почти насмешливо, словно пробует фразу на вкус и находит её отвратительной. — Отлично. Тогда давай без философии. Как далеко зашла твоя «воля»?

Она делает шаг ближе, взгляд становится жёстким, требовательным.

— Хватит лить воду, Рэйвен. Что именно ты делала?

Молчание тянется несколько секунд. Рэйвен чувствует, как сердце начинает биться тяжелее, глуше — не от страха, а от того, что дальше будет больно говорить. И ещё больнее — быть услышанной.

— Мы практиковали Шибари и БДСМ, — говорит она быстро, слишком резко.

Элли несколько секунд не двигается и никак не реагирует. Вообще. Потом моргает пару раз, словно выходит из транса. И спрашивает с неприкрытым отвращением:

— И какое отношение её извращённые наклонности имеют ко всему остальному?

Рэйвен фыркает в ответ.

— Это не извращённые наклонности. И это… — она запинается, хмурится, будто раздражённая собственной неловкостью. — Это вообще не про постель даже. Это глубокие психоэмоциональные практики. Жёсткие, да. Часто болезненные. Но это вообще было не ради разнообразия постельной жизни. Мы даже не всегда спали после этого. Иногда мне было важно просто отдать ей свой контроль, разгрузить голову и тело, проверить собственные лимиты и…

— Ты сейчас кого цитируешь? — резко спрашивает Элли, выставив руку вперёд, будто пытается заткнуть Рэйвен физически, но не хочет касаться. — Википедию? Или эту пришибленную?

Её голос становится язвительным.

— Ты вообще себя слышишь, Рэйвен? Это звучит как оправдание из методички секты.

Это бьёт. Не так, как раньше — уже не оглушающе, а точечно, по нерву. Рэйвен дёргается, сжимает пальцы в кулаки, но не отводит взгляда.

— Это не секта, — упрямо отвечает она. — И это не игра в «сломай меня полностью». Там были правила. Разговоры. Согласие. Осознанность.

— Осознанность?! — Элли почти срывается на смех, но он выходит сухим, злым. — Ты сейчас всерьёз пытаешься продать мне это как что-то здоровое?

— Я не пытаюсь тебе ничего продать, — огрызается Рэйвен, и в её голосе впервые слышится металл. — Я пытаюсь объяснить, как это ощущалось изнутри, а не как это выглядит снаружи. Это не сраные «Пятьдесят оттенков серого», Элли, и не пародия на дешёвое порно с реквизитом.

Взгляд Уильямс мрачнеет ещё больше. Рэйвен видит, как Элли начинает буквально трясти — не истерично, а глухо, изнутри, будто злость не находит выхода. Одному Богу известно, какие картины сейчас рисует её воображение.

Элли делает глубокий вдох — тот самый, которым обычно заканчиваются разговоры. Или начинаются крики. Рэйвен успевает подумать, что сейчас её пошлют к чёрту. Или выставят за дверь. Или сделают и то и другое.

— Всё ещё не понимаю, какая связь, — ледяным острым голосом говорит Элли, возвращая диалог ровно в том направлении, которое нужно ей.

— Такие практики не проходят бесследно, — говорит она тише. — Мне нравилось это чувство принадлежности. Нравилось, что меня видят такой, какая я есть — без масок, без необходимости быть удобной или правильной. И со временем… я захотела соответствовать. Всем им. Но больше всего — Нове.

Слова даются тяжело. Они падают, как брошенные булыжники, одно за другим, и Рэйвен знает: дальше будет больно. Но именно это и нужно сказать.

Она глубоко вдыхает и произносит то, что с самого начала было страшнее всего.

— Я манипулировала людьми. Для неё. Из-за неё. Потому что могла. Потому что училась, глядя на неё. И потому что… — она на секунду замолкает, чувствуя, как дрожат пальцы, — мне нравился эффект.

Элли смотрит на неё так, будто только что услышала признание в преступлении.

— Ты… что?

— Я не горжусь этим, — быстро добавляет Рэйвен, чувствуя, как внутри всё начинает вибрировать. — Но и не буду притворяться, что меня тащили за шиворот. Это был мой выбор. Мой. Каждый раз.

И вот здесь — именно здесь — Элли взрывается внутри, хотя ещё держится внешне. Злость в ней поднимается волной, смешанной с болью и неверием.

— Я просто не верю своим ушам, — говорит она глухо. — Это всё звучит как какая-то извращённая шутка. Я знаю тебя не первый год. Ты всегда ненавидела, когда на тебя давят. Когда тобой пытаются управлять. И ты хочешь сказать, что добровольно пошла во всё это?

Рэйвен открывает рот, но Элли не даёт ей ответить.

— И знаешь, что бесит больше всего? — продолжает она, голос дрожит. — Не это дерьмо. А то, что ты врала мне. Всё это время. Смотрела в глаза, отмахивалась от моих вопросов. У тебя была тысяча возможностей рассказать, но ты ни одной не воспользовалась. Ни сейчас. Ни тогда. Ты даже не подумала прийти и сказать: «Элли, мне плохо. Мне страшно. Мне нужен друг».

Рэйвен несколько секунд молчит. Не потому что не знает, что сказать — наоборот, потому что слов слишком много, и каждое из них может разрезать слишком глубоко. Она чувствует, как внутри что-то медленно, с хрустом, встаёт на место. Страх отступает. Остаётся злость. Чистая. Обжигающая.

— Не смей, — говорит она наконец. Голос тихий, но в нём такая плотность, что им можно резать. — Не смей говорить так, будто ты всё это время была рядом.

Элли вздрагивает — едва заметно. Рэйвен видит это и впервые не отводит взгляд.

— Ты хочешь знать, почему я не пришла? — продолжает она, и в словах больше нет просьбы, только обнажённая правда. — Потому что тебя не было, Элли. Не «в другой комнате». Не «на расстоянии вытянутой руки». Тебя не было!

Она поднимается с кровати. Медленно. Не приближаясь, но и не отступая — выравнивая дистанцию.

— Ты ушла тогда. В свою жизнь. В отношения с Диной. И я не виню тебя за это, — Рэйвен криво усмехается. — Правда. Но не делай вид, что я обязана была замереть на том месте и ждать, пока у тебя появится время заметить, что мне хреново.

Элли открывает рот, но Рэйвен не даёт ей вставить ни слова.

— Я не просила помощи, потому что мне уже было ясно: мне её не у кого просить. Я была одна! И это одиночество жрало меня изнутри! — голос срывается на крик, опасно близко к слезам, к истерике. — И, когда рядом появился кто-то, кто смотрел на меня, кто видел, кто не испугался моей темноты, да, я пошла за этим. Осознанно. С открытыми глазами.

Она делает шаг вперёд, и это выглядит почти угрожающе.

— Так что не надо сейчас разыгрывать из себя спасителя, который опоздал к пожару и возмущён, что дом уже сгорел, — её голос становится тише, но резче. — Ты не имеешь права читать мне лекции о правильных выборах, если в тот момент меня просто не было в твоей системе координат.

Рэйвен замолкает. Грудь поднимается и опускается слишком быстро, но взгляд остаётся твёрдым. Она смахивает слезы с щеки резким, нервным движением и смотрит на Элли с обнажённой болью и обидой.

— Да, я врала, — добавляет она уже немного спокойнее. — Потому что знала: если скажу правду, ты будешь смотреть на меня вот так. С отвращением. С жалостью. С осуждением. С этим чёртовым «я знаю, как тебе лучше».

Она отступает на шаг.

— А я не хотела быть для тебя сломанной. Не хотела быть проблемой. Не хотела снова оказаться той, от кого отворачиваются, потому что стало неудобно.

И только после этого — тишина. Настоящая. Та, в которой уже невозможно сделать вид, что удар был несерьёзным.

Элли подаётся вперёд так резко, что Рэйвен инстинктивно напрягается, будто ждёт удара. Уильямс останавливается в полушаге — слишком близко, на расстоянии, где уже чувствуется тепло кожи, где любое движение может стать физическим.

Её руки дёргаются — почти тянутся к плечам Рэйвен, пальцы сжимаются в воздухе, как будто ей требуется огромное усилие, чтобы не схватить, не встряхнуть, не вбить разум силой.

— Ты вообще слышишь себя?! — голос Элли ломается, рвётся, в нём больше боли, чем ярости, и от этого он страшнее. — Кто ты такая?! Что с тобой, чёрт возьми, стало?!

Она проводит рукой по волосам, резко, нервно, будто пытается стереть из головы услышанное.

— Ты сейчас стоишь передо мной и говоришь это так, будто я разговариваю с кем угодно, только не с тобой, — продолжает она, задыхаясь. — Не с той Рэйвен, которую я знала. Не с той, которая всегда плевала на чужие правила. Которая не позволяла никому лезть себе в голову. Которая ненавидела, когда её пытались поставить в рамки!

Элли делает шаг назад и тут же снова вперёд, не находя себе места.

— А теперь ты мне рассказываешь, как по своей воле отдала себя на растерзание какой-то психопатке и называешь это выбором? — она почти кричит. — Да ты понимаешь, как это звучит?!

Грудь Элли ходит ходуном. Глаза блестят — не от слёз, а от ярости, которую она больше не может держать под контролем.

— И не смей, — её голос срывается на хрип, — не смей перекладывать это на меня. Не смей говорить, что я тебя бросила, так, будто это оправдывает всё это дерьмо!

Она снова почти хватается за Рэйвен, но в последний момент сжимает кулаки так сильно, что костяшки белеют.

— Я не исчезала. Не уезжала в другой город. Я была здесь, на виду, я всё ещё была собой! А ты… — Элли резко выдыхает, словно ударившись грудью о стену. — Ты просто решила, что лучше отдать себя кому-то, кто ломает, заниматься сомнительными вещами с сомнительными людьми?

Тишина после её слов падает тяжело, как крышка гроба. Элли стоит напротив — дрожащая, злая, потерянная, живая до боли, и от этого зрелища у Рэйвен внутри всё сжимается, но не в том месте, где живёт жалость.

— Я не узнаю тебя, Рэйвен, — говорит Элли тише, почти шёпотом. — И это пугает меня больше всего.

И именно в этот момент в Рэйвен что-то окончательно ломается. Грань между болью и яростью стирается, превращаясь в одно вязкое, ядовитое чувство. Она даже не успевает подумать — слова вылетают сами, с холодным, искренним отвращением:

— Тогда, может быть, ты никогда и не знала меня.

Элли отшатывается, словно получила пощёчину. На секунду её лицо искажается — губы сжимаются, челюсть дрожит. Она глотает слёзы, не позволяя им выйти, и это усилие заметно почти физически.

— Нова была права, — продолжает Рэйвен, и теперь в её голосе нет ни защиты, ни сомнений — только злость, отточенная до лезвия. — Ты никогда не переставала вписывать меня в рамки «хорошей девочки».

И вот тогда с лица Элли словно стирают остатки боли. Взгляд становится пустым — слишком спокойным, слишком холодным.

— Ах… — она усмехается, коротко, без тени юмора. — «Нова была права»?

Элли медленно кивает, будто что-то для себя решая.

— Прекрасно, — произносит она ровно. — Просто замечательно.

Она делает шаг назад, увеличивая дистанцию между ними, и этот шаг ощущается страшнее, чем открытое «Пошла ты к чёрту».

— Значит, теперь я ещё и часть её аргументов, — добавляет Элли тихо. — Поздравляю. Похоже, она действительно знала, куда бить.

И в этой тишине — уже не взрывной, а выжженной — становится ясно: назад дороги больше нет.

Элли ещё несколько секунд стоит на месте, будто ищет в себе силы снова начать двигаться, чувствовать своё тело. В комнате слишком тихо — даже привычный гул общежития будто отступил, оставив их наедине с тем, что уже нельзя развидеть и расслышать.

Рэйвен смотрит на неё, на это расстояние между ними и будто бы только сейчас осознаёт, что означает эта дистанция. Она делает едва заметное движение вперёд — не шаг, нет, скорее инстинкт. Желание дотянуться, остановить, сказать что угодно, лишь бы не вот так. Элли замечает это и резко вскидывает ладонь.

— Не надо, — говорит она коротко. Не зло. Хуже — почти безразлично. — Не трогай меня.

Она проводит рукой по лицу, будто стирая с него всё лишнее. Вдох. Медленный, глубокий. Потом ещё один. Когда Элли снова смотрит на Рэйвен, в её глазах больше нет ярости — только перегруз, слишком сильный, чтобы продолжать.

— Я… — она запинается впервые за весь разговор и раздражённо выдыхает. — Я не могу сейчас продолжать это слушать.

Элли качает головой, словно споря сама с собой.

— Мне нужно время, — произносит она глухо. — Чтобы понять, что я вообще чувствую. И что с этим делать. Потому что если я останусь здесь ещё хоть на минуту… — она замолкает, не договаривая, но Рэйвен и так понимает.

Элли разворачивается, хватает куртку со спинки стула резким движением. Уже у двери останавливается, не оборачиваясь сразу, будто решает, стоит ли вообще добавлять что-то ещё.

— Не пиши мне, — говорит она наконец. — Не звони. Дай мне это время.

Пауза. Короткая. Почти формальная.

— Я сама выйду на связь, когда смогу.

И только после этого Элли всё-таки оборачивается. На долю секунды — слишком короткую, чтобы Рэйвен успела что-то сказать, но достаточную, чтобы увидеть: там всё ещё есть боль. И что-то живое. Просто запертое.

Дверь закрывается тихо, и это самое ужасное. Громкий хлопок прозвучал бы как поставленная точка. А эта тишина…

Рэйвен остаётся одна в комнате, которая теперь окончательно перестаёт быть убежищем. Она медленно опускается на кровать, чувствуя, как внутри всё оседает тяжёлым, вязким грузом.

Она знала, что будет больно. Но не думала, что так.

Осознание приходит медленно. Убийственно медленно, подкрадывается, словно темнота. Сначала это просто тяжесть в груди, будто её залили водой, и она постепенно твердеет, начинает давить ещё сильнее. Рэйвен сидит неподвижно, уставившись в пол, и ловит себя на том, что всё ещё прислушивается: вдруг шаги в коридоре замедлятся, вдруг дверь откроется снова, вдруг это всё ещё можно будет отмотать на несколько секунд назад. Но ничего не возвращается.

Она медленно проводит ладонями по бёдрам — не успокаивая, а скорее проверяя, что тело всё ещё здесь. Сердце бьётся глухо, неровно, как будто сбилось с привычного ритма и не может найти новый. Дыхание то замирает, то срывается, и каждый вдох приходится буквально вытаскивать из себя.

Мне нужно время.

Не пиши.

Я сама выйду на связь.

Фразы всплывают в голове по очереди, аккуратно, почти вежливо — и именно это делает их невыносимыми. В них нет окончательного «нет». Нет крика. Нет хлопка дверью. Только пауза, растянутая во что-то бесконечное и неопределённое.

Элли ушла и может больше не вернуться.

Эта мысль проходит по ней, как ток. Внутри что-то резко сжимается, и Рэйвен наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени, будто её тянет вниз собственной тяжестью. В горле становится тесно, как перед криком, но звук не выходит. Пока ещё.

Она смотрит на дверь — долго, неподвижно, почти зло. На эту спокойную, закрытую поверхность, которая только что отделила «до» от «после». Ей хочется подойти и распахнуть её, выбежать в коридор, догнать, схватить за рукав — без слов и объяснений, просто физически удержать. Но вместе с этим желанием поднимается другое, более тёмное: осознание, что она не имеет на это права.

Потому что Элли ясно сказала: не трогай.