13 глава. Игра не по нашим правилам. Часть 2 (1/2)

Могло ли быть хуже? Хуже, чем встретить её здесь и сейчас? Хуже, чем остаться в замкнутом пространстве с Элли и Новой? Хуже, чем столкнуться с плохими решениями прошлого вот так, без подготовки и запасного плана?

Викс не просто затащила её сюда. Она вернула её в поле Новы.

Потому что всем в этой шайке жутко важно потешить эго Харви, подмазаться, остаться замеченными, сделать подношение. И Рэйвен оказывается самым удобным вариантом, подвернувшимся в нужное время в нужном месте. Не гостьей. Не равной. Жертвоприношением ради чужого веселья.

Как всегда и было в этом кругу.

И теперь выхода, который не оставит следов, уже не существует.

Нова смотрит оценивающе, скользит глазами по голым ногам Блэквуд в этом коротком чёрном платье, и Рэйвен готова поклясться, что видит на её лице тень одобрения. Она почти слышит в своей голове этот глубокий спокойный голос, который произносит: «Ты оделась как моя». От этого по коже пробегают неприятные мурашки.

А потом чувство липкого отвращения и дискомфорта становится ещё сильнее. Потому что взгляд Новы лениво падает на Элли. Она смотрит на неё не как на человека, нет. И даже не как на конкурентку, что было бы ожидаемо для кого угодно, но не для Новы Харви. Она смотрит на Уильямс так, как смотрят на предмет интерьера, оказавшийся не к месту. Как на забор, перекрывающий обзор прекрасного пейзажа. Как на случайную конструкцию, которую, впрочем, можно обойти — или убрать, если понадобится.

Ни один мускул на её лице не дрожит. Ни одна эмоция не проступает наружу. И Элли с Диной, разумеется ничего не замечают, тихо посмеиваясь над тем, как тут всё «странно напыщенно и помпезно».

Но Рэйвен достаточно хорошо знает Нову, чтобы почувствовать: война объявлена. Без слов. Без жестов. На уровне взглядов и пауз.

И, когда комната приходит в движение, это уже приговор. Нова чуть наклоняет голову к хозяину дома, произносит что-то короткое, и тот делает шаг в сторону, будто освобождая пространство, отходит, оставляя за ней негласное право распоряжаться происходящим.

Нова коротко, едва заметно кивает, давая безмолвное разрешение. И Викс мгновенно оживает.

Будто до этого всё происходящее было лишь затянувшимся прологом, скучной прелюдией, а теперь наконец дали знак начинать настоящее представление. Она хлопает в ладони, резко, громко, привлекая внимание сразу нескольких человек, и в её движениях появляется та самая лихорадочная энергия, знакомая Рэйвен до дрожи — энергия людей, которые живут ради чужих реакций.

— Так, красавицы, — её голос снова становится громким, цепким, режущим воздух. — Устраиваемся поудобнее.

Она не спрашивает. Она просто усаживает их на широкий диван напротив камина, словно расставляет игровые фигуры на доске. Чьи-то колени соприкасаются, чья-то бутылка падает на ковёр, но никто не возражает.

Люди вокруг подтягиваются ближе. Круг сжимается.

Элли устраивается на подлокотнике дивана, почти вплотную к Рэйвен, и та кожей чувствует это движение. Знает, что Элли здесь ради неё. И именно поэтому внутри становится ещё тревожнее.

Потому что Нова больше не смотрит. Точнее смотрит куда угодно, кроме как на Блэквуд.

Она словно вырезала Рэйвен из пространства. Не замечает. Не фиксирует. Не цепляется взглядом ни за её лицо, ни за напряжённые пальцы, ни за слишком прямую спину. Все её редкие, выверенные взгляды проходят мимо — скользят по Элли, по Дине, по Викс, по тем, кто сидит ближе. Как будто Рэйвен прозрачная. Как будто её здесь нет.

И этот уход в сторону, эта игра в безразличие — опасно знакомый психологический ход, направленный на то, чтобы сбить с толку, дать расслабиться.

— Ну что, — говорит кто-то из старшекурсников, подтягиваясь ближе. — Новенькие сначала представляются?

Дина, как и ожидалось, реагирует первой. Она выпрямляется, аккуратно ставит стакан на пол рядом с собой и улыбается той самой открытой, воспитанной улыбкой, которую невозможно счесть вызовом.

— Я Дина, — говорит она спокойно. — Учусь на втором курсе актёрского. Я… — она чуть заминается, но тут же находит нейтральную формулировку, — просто зашла повеселиться.

Кто-то одобрительно кивает. Кто-то улыбается.

— Ого, — тянет Викс, наклоняя голову. — Прям образцово-показательная.

Она бросает взгляд на остальных и затем на Элли, жестом приглашая представиться.

— Элли, музыкальный факультет, — коротко отвечает та.

Викс кивает и поворачивается к Блэквуд почти с вызовом, мол: а тебе есть смысл представляться?

— Рэйвен, — отрезает она без дальнейших комментариев, всячески стараясь не смотреть на Нову.

Некоторые усмехаются, словно это имя значит нечто большее, чем должно.

— Наши имена вы узнаете позже, — хитро тянет Викс. — Если задержитесь здесь дольше, чем на пять минут.

В комнате тихо смеются. Без злобы, но с оттенком превосходства.

— Правила, на самом деле, предельно просты, — говорит Викс, но в её голосе теперь нет ни показной весёлости, ни прежней уличной резкости. Он становится ниже, спокойнее, почти деловым — так говорят вещи, от которых потом не отмахнуться. — Просто они не всем нравятся.

Она выпрямляется, лениво обводит взглядом собравшихся, будто проверяет, все ли готовы играть на полную.

— Мы играем не в «правду или действие». Это для тех, кто боится сказать лишнее, — Викс криво усмехается. — У нас «Версия для публики / версия для себя».

Несколько человек перешёптываются. Кто-то тихо смеётся, но смех выходит сухим и быстро обрывается. Рэйвен едва заметно ёжится, потому что она очень хорошо знает эту игру.

— Формат такой, — продолжает Викс, словно читает инструкцию к чему-то опасному. — Тебе задают утверждение или вопрос. Ты отвечаешь дважды. Первый раз — так, как ответил бы на публику, чтобы сохранить лицо, — она чуть наклоняет голову. — Второй — так, как думаешь на самом деле. Без попыток понравиться и сгладить углы.

Чейз, стоящий чуть в стороне, приподнимает брови и усмехается, явно довольный. Он делает шаг ближе, прислоняется к спинке кресла и наблюдает с ленивым интересом человека, который уверен: шоу будет стоить потраченного алкоголя.

— Отказ — не вариант, — добавляет Викс, будто между прочим. — Если ты не отвечаешь…— она бросает взгляд на стол, где стоят бутылки, стаканы и какие-то мелочи, собранные наспех, — …выполняешь штраф. И какой, решаем мы. Но заданиями типа «покукарекать» или «пранкануть друга беременностью» здесь не откупишься.

Она пожимает плечами, как будто это сущие пустяки.

— Будет жёстко, больно и неприятно. Мы вообще-то серьёзные люди.

В комнате становится ощутимо тише. Даже музыка будто отходит на второй план, превращаясь в фон, который только подчёркивает происходящее.

Элли рядом с Рэйвен усмехается и качает головой, но в её улыбке нет напряжения — лишь азарт.

— Ну, звучит… весело, — бросает она негромко. — Почти терапия.

Рэйвен не отвечает. Она чувствует, как это слово — терапия — режет слух. Здесь лечить никто никого не собирается. Здесь будут вскрывать. Наживую. Публично.

Игра начинается.

Викс не спешит. Она даёт этому моменту созреть, потом переводит взгляд на Дину — мягко, без нажима, будто выбирает самый безопасный вариант для старта.

— Давай с тебя, правильная девочка, — говорит она почти ласково. — Почему ты здесь сегодня?

Дина моргает. Делает вдох. Потом чуть улыбается — той самой спокойной, воспитанной улыбкой, которую невозможно обвинить в фальши.

— Версия для публики? — уточняет она.

— Конечно, — кивает Викс.

— Меня вытащили подруги, — говорит Дина, пожимая плечами. — Я решила развеяться. Ничего особенного.

— А теперь… — Викс чуть наклоняется вперёд, голос становится тише, — версия для себя.

Дина задерживает взгляд на секунду дольше, чем нужно. Потом выдыхает, уже без улыбки.

— Потому что мне не хотелось быть одной, — говорит она честно. — В прошлую субботу я была на концерте девочек, — она поворачивается в сторону Элли и Рэйвен, — и это будто бы напомнило мне, что нужно веселиться, пока есть возможность.

В комнате прокатывается негромкий гул — не смех, не осуждение, скорее одобрение действительно лёгкого старта.

Дина тянется за стаканом и делает глоток — не в качестве наказания, а ради паузы и выдоха. Викс удовлетворённо кивает. А Рэйвен напрягается ещё сильнее, потому что она знает — это был не вопрос «для разминки». Это была проба давления.

Викс не торопится поднимать темп. Она позволяет игре расползаться, как алкоголь по венам, даёт людям привыкнуть к формату, почувствовать ложную безопасность — ту самую, когда кажется, что если первые шаги прошли без боли, то дальше будет так же.

Вопросы начинают летать по кругу, сменяя друг друга почти лениво, но с каждым разом чуть глубже, чуть неприятнее. Темп игры из ленивого и осторожного превращается в настоящее психологическое испытание, тест «насколько ты смелый и стойкий». Чем дальше, тем больше грязи и стыдных признаний.

Кого-то спрашивают, кем он притворяется перед родителями и кем никогда не станет. Кто-то, не моргнув, выдаёт две версии себя: на публику — «я уверенная в себе», на самом деле — «я всё ещё жду одобрения от человека, который давно обо мне не думает». Одна девушка с бокалом вина смеётся, прежде чем признаться, что состоит в отношениях не из искренних чувств, а потому что боится остаться одна.

Никто не ломается. Никто не устраивает сцен. Все отвечают — спокойно, почти профессионально, как будто годами тренировались раздеваться на словах перед правильной аудиторией.

Градус поднимается.

В какой-то момент утверждение прилетает в сторону парня у камина, и он, хмыкнув, честно признаётся, что «версия для публики» — он уважает своего лучшего друга, а «версия для себя» — он бы с радостью оказался с ним в постели, если бы это не разрушило слишком многое, включая его статус гетеросексуального альфа-самца. В зале раздаётся смешок, кто-то хлопает в ладони, а Элли рядом с Рэйвен округляет глаза и тянется за стаканом, просто чтобы переварить услышанное.

— Это… — бормочет она едва слышно. — Это вообще законно? Они же аутят его.

Рэйвен поджимает губы, глядя на Элли с неким сочувствием, словно пытается дать понять, что это ещё далеко не самое жесткое из того, что могло бы вылезти наружу. Или вылезет.

И именно в этот момент звучит ровный спокойный голос, от которого Блэквуд автоматически каменеет и боится повернуть голову.

— Скажи, — Нова медленно, неслышно движется вдоль дивана, словно тень, которая плывёт над землёй. Она не смотрит ни на кого конкретного, её взгляд лениво сканирует собственные пальцы, сжимающие широкий стакан с виски. — Каково это — тянуться к той, кто притворяется, и отступать от той, кто не врёт ни в чём?

Нова останавливается в вальяжной позе, спрятав одну руку в карман и наконец поднимает глаза. Не на Рэйвен. И даже не сквозь неё. А на Элли.

В зале медленно оседает тишина — тяжёлая, плотная, как пепел. Все единогласно затыкаются и ждут ответа, нет ни единого смешка или шутки, которые были «до».

И в этой оглушающей тишине отчётливо слышно то, как Рэйвен шумно втягивает носом воздух.

Вот оно. Первый выстрел и сразу в цель.

Лёгкая, расслабленная улыбка медленно сползает с лица Элли, когда до неё доходит суть вопроса. Не сразу — сначала как будто цепляется за последнюю инерцию веселья, за привычку отшучиваться, но потом смысл догоняет, складывается, и что-то внутри резко щёлкает.

Она моргает. Один раз. Второй. Взгляд становится собранным, настороженным, словно её внезапно вытолкнули из тёплой комнаты на холодный воздух. Плечи едва заметно напрягаются, спина выпрямляется — инстинкт. Защита. Элли всегда сначала выстраивает броню, а уже потом думает.

Она замирает на долю секунды, хмурится, прокручивая услышанное заново, пытаясь найти в словах хоть какую-то логику. Контекст. Зацепку. Но вопрос не складывается. Не ложится. Не про неё. Не про Рэйвен. Не про реальность, в которой она сейчас живёт.

И это злит.

— Подожди, — Элли поднимает голову, прищуривается. — Ты сейчас вообще о чём?

В голосе нет ни смущения, ни попытки быть вежливой. Только прямое, почти раздражённое недоумение человека, которого только что попытались втянуть в чужую игру без объяснения правил.

— Потому что, если это должно быть вопросом, — она поднимается на ноги и делает шаг вперёд, едва заметный, но отчётливый, — то он звучит как херня, завёрнутая в пафос.

В зале кто-то коротко усмехается — нервно, неуверенно, словно проверяя, позволено ли здесь смеяться. Кто-то, наоборот, замирает, будто по комнате прошёл холодный сквозняк, коснулся шеи и тут же исчез, оставив после себя липкое ощущение тревоги.

— Я не понимаю, — голос Элли становится жёстче, плотнее, она скрещивает руки на груди, будто выстраивая между собой и собеседницей невидимую линию обороны, — почему ты решила, что кто-то здесь притворяется. И тем более не понимаю, с какого вообще хуя ты задаёшь мне этот вопрос так, будто знаешь меня.

Рэйвен в этот момент чувствует, как внутри всё стремительно сжимается в тугой, болезненный узел. Не потому, что Элли сказала что-то неуместное — наоборот, она сказала именно то, что сказала бы всегда. Честно. Прямо. На эмоциях.

И в этом вся проблема.

Элли идёт в лоб, не пряча клыки, не просчитывая траекторию удара, полагаясь на вспыльчивость, силу и уверенность в собственной правоте. Как львица, вставшая напротив пантеры: ниже ростом, тяжелее в движениях, но с яростью, которая не знает сомнений.

А Нова — это контроль. Это холодный разум, выверенная пауза, спокойствие, умение ждать. Она не машет кулаками, она медленно душит.

Рэйвен смотрит на них, и её накрывает почти физический страх. Такой, от которого перехватывает дыхание и немеют пальцы. Она знает этот сценарий. Знает, чем заканчиваются такие столкновения. И знает ещё одну, самую страшную вещь — из этого нет выхода. Если она сейчас сорвётся, если шагнёт вперёд, попытается увести Элли, прикрыть собой, вырвать её из этого взгляда, будет только хуже.

Потому что приговор был подписан, ещё когда они только переступили порог этой комнаты.

Нова тем временем слушает молча. Не перебивает. Не хмурится. Не оправдывается. Просто смотрит спокойно и внимательно, считывая каждый эмоциональный всплеск Уильямс с такой лёгкостью, словно у неё на лбу детальная инструкция по применению.

И когда Элли замолкает, Нова медленно улыбается. Не широко, не с издёвкой. Скорее удовлетворённо, как человек, который наконец получил именно ту реакцию, за которой пришёл.

Её улыбка держится ровно столько, сколько нужно, чтобы всем стало окончательно не по себе. Она не торопится — даёт этой тишине настояться, пропитать воздух, вползти под кожу. Потом делает шаг. Не в сторону Элли. Мимо неё, словно обходит тот самый столб, который мешал её обзору ранее.

Рэйвен уже не смотрит на неё, но чувствует всем телом — как чувствуют приближение грозы за секунду до удара грома. Нова обходит диван по дуге, лениво, без суеты, будто просто меняет точку обзора. Как хищник, который уже решил, где будет больнее, и теперь выбирает угол.

— Интересно, — произносит она наконец, негромко, почти задумчиво. — Ты всегда так реагируешь, когда не понимаешь вопрос? Или только когда он оправдывает твои страхи?

Элли вспыхивает мгновенно. Это видно по тому, как у неё дёргается челюсть, как пальцы на мгновение сжимаются в кулаки, будто она с трудом удерживает себя на месте.

— Слушай, — Элли бросает это резко, с нажимом, — если это попытка меня задеть, то выбери способ попроще. Я сюда не твои загадки пришла разгадывать.

Она говорит уверенно, почти зло, пытаясь вернуть разговор в понятные рамки. Потому что не готова признать, что почва под ногами уже поехала.

В зале кто-то шумно выдыхает. Кто-то перестаёт притворяться расслабленным и откровенно подаётся вперёд, будто боится пропустить момент. Игра давно перестала быть игрой — теперь это наблюдение за самым настоящим психологическим экспериментом.

— О, не переживай. Как минимум один человек в этой комнате просто обожает загадки, — ухмыляется Нова и останавливается за спинкой дивана.

Рэйвен чувствует её присутствие слишком отчётливо и слишком близко. Тёплое дыхание у виска, знакомый запах — тот самый древесный парфюм, и что-то глубже, въевшееся в память, в тело, в старые ночи, которые так и не удалось вычеркнуть.

— Раз ты не отвечаешь на вопрос, — говорит Нова спокойно, почти лениво, но теперь её голос звучит прямо над ухом Рэйвен, и та вздрагивает уже слишком явно, чтобы попытаться это скрыть, — пусть ответит твоя девушка.

Она не смотрит на неё. Она смотрит прямо в глаза Элли.

И её слова режут как стекло сначала Дину — она дёргается резко, почти болезненно, словно её ударили током. Лицо бледнеет, взгляд мечется между Элли и Рэйвен, застывая где-то посередине — там, где ещё секунду назад жила надежда, что этот вечер, эти улыбки и комплименты могли означать нечто большее, чем просто вежливый жест. Её. Девушка?

А следом они царапают и Элли, которая чувствует себя так, словно вышла из комы и пропустила половину собственной жизни.

Рэйвен не успевает вдохнуть, но чувствует, как её начинает трясти.

— Твой вопрос, птичка, — продолжает Нова всё тем же ровным тоном, чуть наклоняясь ближе, — если бы тебе пришлось быть честной прямо сейчас… что могло бы разрушиться?

Эти слова не звучат как вопрос — в них нет ожидания ответа, нет интереса к самой реплике. Это скорее аккуратно положенный на стол нож, блестящий, холодный, оставленный на виду, чтобы каждый в комнате понял: резать будут не сейчас, но обязательно.

Рэйвен чувствует, как страх, который она до этого удерживала где-то глубоко, под рёбрами, тщательно запирала и уговаривала не вылезать, наконец срывается с поводка и поднимается к горлу тяжёлой, тошнотворной волной. Дышать становится сложнее, сердце колотится слишком громко и не в такт происходящему, будто её тело пытается сбежать первым, пока разум ещё цепляется за иллюзию контроля.

Она смотрит на Элли — и именно это оказывается самым страшным.

Не Нова. Не люди вокруг. Не сама сцена. А Элли.

Та стоит напротив — всё ещё выпрямленная, всё ещё готовая огрызнуться, всё ещё похожая на ту самую львицу, которая секунду назад рвалась в бой, но теперь в этом образе появляется трещина. Ярость никуда не делась, она всё ещё пульсирует под кожей, но сквозь неё проступает неуверенность — редкая, непривычная, почти болезненная для Элли, потому что это именно то состояние, в котором она не умеет существовать долго.

Её взгляд мечется — не по комнате, не по лицам зрителей, а между Новой и Рэйвен, будто она впервые начинает улавливать, что здесь есть какая-то история, какой-то пласт реальности, в который она случайно наступила, не понимая глубины.

— Рэйв?.. — голос у неё уже не резкий, не вызывающий, не тот, которым она секунду назад огрызалась от чужой наглости. Он становится ниже, тише, осторожнее, словно Элли вдруг боится сказать лишнее слово и тем самым усугубить то, что уже ощущается неправильным.

Она делает короткую паузу, в которой повисает всё — взгляды остальных людей в этой комнате, сбитое дыхание Блэквуд, огонь в камине, и только потом спрашивает, уже почти не громко, не для публики, а для неё одной:

— Что происходит?.. Ты её знаешь?

Рэйвен успевает лишь вдохнуть — резко, слишком шумно для этой комнаты, — но воздух будто застревает где-то на полпути, потому что Нова не даёт моменту оформиться, не даёт ни тишине, ни словам собраться во что-то, что можно было бы назвать ответом.

— Не нужно, — спокойно произносит она, даже не глядя на Рэйвен, и это «не нужно» звучит не как запрет, а как позволение не отвечать. — Молчание — тоже ответ. Просто не самый удачный.

Она снова переводит взгляд на Элли, и в этом взгляде нет ни агрессии, ни открытой враждебности — только холодное любопытство человека, который уже понял расстановку фигур и теперь проверяет, как именно они будут падать.

— Версия для публики, — произносит она мягко, почти вежливо, отвечая на вопрос Элли за неё так, словно имеет на это полное право. — Ты здесь случайно. Весёлая вечеринка. Новые люди. Никаких подтекстов.

Несколько человек в зале кивают, кто-то усмехается — формула знакомая, безопасная, удобная.

— А версия для себя? — Нова слегка наклоняет голову, глядя на Элли. — Ты уже поняла, что в этой комнате есть вещи, о которых тебе не рассказывали. И люди, которые знают о твоей девушке больше, чем ты.

Она делает паузу. Короткую. Выверенную. А затем язвительно, с насмешкой добавляет:

— Воробушек.

Элли замирает. Глаза расширяются не от злости и не от возмущения, а от чистого, оглушающего шока, потому что это не то прозвище, что известно многим. Это слово, которое существовало только между ней и Рэйвен, тихое, почти интимное, не предназначенное для посторонних.

И в этот момент до Элли доходит сразу всё — что эта девушка не просто знает Рэйвен, а знает её слишком хорошо; что она видит то, что Элли считала своим и неприкосновенным; и что, возможно, она знает и о ней самой куда больше, чем должна была бы.

Ощущение похоже на ловушку, захлопнувшуюся без звука: никто не кричит, не толкает, не нападает — тебе просто показывают, что ты всё это время стояла на чужой территории, пока вокруг возводили клетку, а ты не подозревала об этом.

Элли переводит взгляд на Рэйвен, и в этом взгляде больше нет вызова или злости. Там немой вопрос. Растерянность. И та самая трещина, которая появляется не от удара, а от предательства: почему ты мне не сказала?

Рэйвен вскакивает слишком резко, будто кто-то дёрнул за внутренний рычаг, и диван тихо скрипит под внезапным движением. Сердце колотится так, что это, кажется, слышно всем присутствующим в каминном зале. Воздуха катастрофически не хватает, горло сжимается, и слова приходится буквально проталкивать наружу.

— Элли… — голос выходит тише, чем она хотела, надломленным, почти беспомощным. — Пожалуйста. Дай мне минуту. Я всё объясню, но… Не здесь.

А Нова тем временем просто наблюдает — спокойно, уверенно, с тем самым выражением лица, которое ясно даёт понять: наживка проглочена, и дальше всё будет происходить уже по её правилам.

Она позволяет этому зависшему, неловкому промежутку растянуться, как резине, наблюдает со стороны, не двигаясь, не подавая ни малейшего сигнала. Музыка в доме по-прежнему гремит — басы прокатываются по стенам, где-то в глубине зала раздаётся смех, звон бокалов, чьи-то выкрики. За пределами этой комнаты веселье всё ещё кипит, а вот внутри… Внутри царит атмосфера зала суда.

Элли стоит напротив Рэйвен и смотрит на неё так, будто впервые видит. Не зло. Не обвиняюще. Скорее потерянно — словно перед ней человек, которого она знала наизусть, а теперь внезапно обнаружила в нём запертую комнату без ключа. В этом взгляде нет решения. Только колебание: требовать объяснений прямо сейчас или сделать вид, что всё происходящее — не более, чем дурной эпизод, который можно вычеркнуть, если отвернуться.

Рэйвен чувствует это слишком остро. Эта пауза режет сильнее любого крика. Она уже тянется к Элли, почти машинально, потому что привыкла закрывать такие разломы сразу — словами, касанием, чем угодно, лишь бы не дать им разрастись.

И именно в этот момент Нова снова забирает себе воздух в комнате.

— Вот, — произносит она негромко, но так, что голос каким-то образом пробивается сквозь музыку и оседает поверх всего остального. — Вот как выглядят по-настоящему хорошие вопросы, детки.

Она не повышает тон, не делает паузы для эффекта — ей они не нужны. В её голосе звучит ленивое удовлетворение человека, который только что доказал свою правоту.

— Дальше без меня.

Это не уход. Это демонстративное снятие рук с доски после удачно сделанного хода.

Викс ловит этот сигнал мгновенно. Она расплывается в ухмылке, хлопает в ладони, подхватывает игру с удвоенной энергией, швыряет новый вопрос в зал, смеётся, будто всё происходящее — лишь удачный разгон перед настоящим весельем. Комната оживает, шум возвращается, люди снова начинают дышать, говорить, пить.

Дина остаётся сидеть.

Прямая, неподвижная, с застывшим выражением лица, будто кто-то внезапно вычеркнул её из уравнения и забыл сообщить об этом вслух. Она смотрит в одну точку, не пытаясь вмешаться, не находя для себя ни роли, ни места в этой сцене.

Рэйвен наконец делает то, что собиралась с самого начала. Она берёт Элли за руку — осторожно, почти робко, словно боится, что та рассыплется от прикосновения.