2. Распутство (2/2)

— Да я вообще танцевать не хотел, — честно ответил я, почесав затылок. — Она сама позвала.

— Ну класс.

Алиса обиженно отвернулась. Локоны её волос едва задели мою шею, когда она разворачивалась. Она пошла через толпу, расталкивая чужие плечи руками, и быстро исчезла среди дёргающихся тел.

И что это было? Почему она вела себя так, будто мы встречаемся?

Я посмотрел на лавку и понял, что не хочу больше там сидеть. Из колонок орала до тошноты заезженная песня русского исполнителя, и я решил пойти и стрельнуть у кого-нибудь сигарету.

В голове всё ещё стучал бит, когда я вышел и пошёл по лагерю медленно. Почти нарочно тянул шаг. Ночь была тёплая, музыка с дискотеки долетала обрывками — басы глухо бились где-то за корпусами, иногда прорывался знакомый до скуки голос. Фонари делали дорожку пятнистой, тени деревьев лежали поперёк, как полосы.

Я снова достал телефон, хотя знал, что ничего не изменилось. Сообщения те же. Вика отвечала редко — пару раз в день, коротко, без смайлов. «Норм». «Потом». И всё.

Я не злился. Даже не ждал. Просто проверял — как проверяют карманы, выходя из автобуса.

С Алисой было иначе. Там каждое молчание тянулось, как верёвка. Там нужно было угадывать, оправдываться, быть внимательным даже тогда, когда не хотелось быть вообще.

С Викой — ничего подобного. Она не требовала продолжений, не держала паузы как намёк. Казалось, ей всё равно, и в этом было странное спокойствие.

Я остановился на секунду, прислонился к оградке и посмотрел на тёмные окна корпуса. Музыка где-то там продолжала жить своей жизнью, а здесь было тихо. Я подумал, что рядом с Викой можно просто идти — и не объяснять, почему идёшь медленно. Можно не писать и не ждать ответа. Можно быть фоном.

Я убрал телефон, сунул руки в карманы и пошёл дальше. Музыка осталась позади, шаги стали ровнее. И это почему-то казалось правильным.

А потом — звук.

Сначала один, лишний, как ошибка. Потом сразу несколько. Частый стук кроссовок о плитку — слишком близко и слишком быстро, чтобы быть случайным. Я не обернулся осознанно: тело сделало это за меня. Повернулся и на секунду замер, будто ещё можно было сделать вид, что это не про меня.

Паника накрыла волной, без мыслей. Я побежал. Не куда-то, а просто от них. Рванул с места слишком резко даже для самого себя. Узкая дорожка кончилась, под ногами пошла трава — сухая, крошащаяся. Я хотел свернуть обратно, к площади, где светлее и где дежурят вожатые, но один из них уже был там, поперёк, и я развернулся слишком поздно.

Земля под кедами проваливалась, ноги скользили, дыхание сразу сбилось. Стало темнее, и я понял, что бегу туда, где меня никто не услышит. Я зря вообще начал бежать.

Удар сзади был как толчок в пустоту.

Меня снесло, и мир перевернулся. Я успел подумать только о том, чтобы закрыть лицо. Чужие ноги били тупо, без ритма, куда попало. Боль не была сразу резкой — она накатывала волнами, глухая, будто всё тело стало одним синяком. Воздух вышибало и каждый вдох царапал изнутри.

Я слышал обрывки фраз сквозь шум в ушах. Виталик повторял одно и то же. Громко, будто убеждал не меня, а себя:

— Я тебя предупреждал, уёбок!

Но я не мог ответить. Рот не слушался. Руки дрожали, но я упрямо держал их у лица, вжимаясь в землю. Трава пахла пылью. Удары приходили и уходили, оставляя после себя тупое тепло и холод одновременно, и было странно, что боль не кричит, а просто существует, заполняя всё.

В какой-то момент я перестал считать. Я просто ждал, когда это закончится. Мне не было страшно. Все чувства будто померкли на фоне спазмов в теле.

Виталик склонился надо мной, и только тогда я понял, что они остановились. Его лицо плыло перед глазами. Он схватил меня за ворот футболки, и из ниоткуда в лицо прилетел кулак.

Гул в голове оглушал. Я больше ничего не видел перед собой. Ощущал только, что захлёбываюсь чем-то, и перевернулся набок. Сплюнул наполняющую рот жидкость. В темноте различал лишь чёрный сгусток на зелёной траве.

— Тебе пизда, пидор, — рявкнул кто-то в стороне.

— Эта смена будет худшей в твоей жизни, — добавил другой.

Виталик подкуривал сигарету — я понял по щелчку зажигалки. Он наступил мне на ногу, не давая отползти.

— Слушай меня, — сказал он и выдохнул дым. — Найди себе кого-то твоего уровня, а чужих тёлок не трогай. Усёк?

Он наклонился, пальцами зачерпнул сгусток земли рядом со мной и швырнул мне в лицо. Я успел закрыть глаза руками, стряхивая и сплёвывая прилипшую к губам, мокрым от крови, землю.

Они посмеялись, повторив это ещё пару раз, и неспешно ушли между деревьев обратно к свету.

А я остался лежать, будто выброшенный. Как грязь.

Кажется, какое-то время я просто лежал, слушая, как они уходят. Время текло странно. Шаги растворялись в шуме лагеря — в музыке, в свете; где-то далеко басы выдали знакомый припев, и его тут же перекрыл чей-то крик. Я не шевелился, будто без движения меня не существовало. Потом попробовал вдохнуть глубже и тело ответило болью, тупой и вязкой, словно внутри всё залили свинцом.

Я подтянул колени и попытался сесть. Не получилось. Руки дрожали, локти скользили по сухой земле. Тогда я пополз. Медленно, нелепо, оставляя за собой примятую траву. Каждый сантиметр отзывался где-то внутри спазмом. Ладони щипало, колени жгло, во рту всё ещё стоял металлический вкус. Я сплёвывал и тут же жалел — голова начинала гудеть сильнее.

Я не пойду обратно. Ни к свету, ни к корпусам, ни к людям. Мысль о том, что меня таким увидят, была хуже боли. Униженным, грязным, сломанным. Я лучше исчезну на пару часов, чем пройду мимо них.

Где-то на краю памяти всплыло озеро. Грязное, вечно мутное, про которое все знали и куда никто не ходил. Я помнил дорогу не головой, а скорее телом. Полз туда, куда тянуло, цепляясь за корни, за низкие ветки.

В заборе была дыра. Я лазил через неё ещё пацаном — тайный ход, прикрытый кривой деревяшкой. Она всё ещё была там. Я отодвинул её, дерево скрипнуло, и звук показался слишком громким. Протиснулся, зацепился футболкой, снова выругался без звука.

Попробовал встать. Получилось на пару шагов. Земля ушла из-под ног, и я снова оказался на коленях. Поднялся ещё раз, шатаясь, как пьяный, и пошёл, считая шаги, чтобы не упасть. Лес редел, воздух стал влажнее. Запах изменился.

Озеро было там же. Чёрное, тяжёлое, будто лежало в яме. Луна светила слишком ярко, вырезая из темноты поверхность воды. Я сделал ещё несколько шагов и рухнул на колени прямо у берега. Штаны сразу намокли. Вода была тёплой от дневного жара — неприятно тёплой. Над самой водой жужжали комары, и один сразу сел на шею, будто не замечая меня.

Я, не раздеваясь, полез дальше. Сначала по колено, потом выше. Одежда тянула вниз, липла к телу, но мне было всё равно. Я хотел смыть с себя всё — кровь, грязь, чужие слова. Вода доходила до пояса, потом до груди. Я зашёл целиком, не думая, что будет дальше. Луна отражалась в мутной поверхности, и я смотрел на это пятно света, пока холод не начал пробираться под кожу.

Мне стало жалко самого себя. Как тогда, в детстве, когда получал от местных во дворе. Из года в год ничего не менялось. На секунду захотелось просто пойти ко дну. Родителям будет проще без меня.

Но ведь даже суицид — грех.

Я живу в греху и умираю в нём.

Руки расслабились. Я больше не прижимал их к телу. Они будто сами приподнимали меня на носках. Пришло чувство лёгкости. Я оттолкнулся от дна и лёг на спину. Вода окутала уши, затылок, касалась лица. Луна светила так ярко, что даже немного слепила — как диско-шар над танцполом.

Мне больше не было больно.

Когда глаза уже почти закрылись, под пальцами что-то скользнуло. Я машинально дёрнул рукой. Рыба? Нет. Рыба бы ушла. А это — замерло.

Я понял не сразу. Сначала — по холоду. Вода тоже была холодной, но иначе. Потом — по слишком гладкой и одновременно слишком плотной поверхности. Я резко вдохнул, вода плеснула в рот, и я дёрнулся в сторону.

В воде рядом со мной что-то покачивалось. Медленно. Лениво. Будто совсем не имело веса.

Я снова протянул руку, но не потому что хотел, а потому что тело сделало это само. Пальцы задели ткань. Разбухшую, тяжёлую. Куртку или толстовку — я понял не сразу. Она не тонула и не всплывала до конца, зависнув между.

Понимание накрыло не сразу и от этого стало по-настоящему холодно.

Я оттолкнулся, но ноги не сразу нашли дно. Вода всколыхнулась, и тело повернулось. Я увидел его не целиком, а кусками — плечо, тёмное пятно волос, что-то похожее на руку, вытянутую слишком неестественно. Лицо оставалось в тени, и, кажется, это было единственное милосердие этой ночи.

Запах пришёл позже. Тяжёлый, сладковатый, будто сам воздух стал густым. Меня вырвало прямо в воду, я закашлялся, захлёбываясь, и попятился назад.

Закричал. Не сразу понял, что это мой голос. Он вырвался хрипло, оборвался и тут же утонул в ночи. Я полез к берегу, цепляясь за ил, за траву, за всё подряд. Вода тянула назад, одежда стала тяжёлой, будто кто-то держал за ноги.

Я вывалился на берег и отполз, не вставая. Сердце колотилось так, что казалось сейчас вырвется. Я оглянулся ещё раз, против воли.

Тело снова было почти неподвижно. Луна освещала его так же спокойно, как минуту назад освещала воду. И в этом было что-то невыносимое: будто миру было всё равно, что здесь лежит мёртвый человек.

Я прижал ладони к земле и понял: всё, что было до этого — боль, страх, унижение — отступило.

Я вскочил слишком резко. В боку прострелило, но адреналин накрыл раньше боли. Я побежал, не разбирая дороги. Ветки били по лицу, сердце колотилось где-то в горле. Воздух резал лёгкие, но ноги сами находили землю.

Боль вспыхивала в рёбрах и спине и тут же отступала. В голове было одно: дальше, быстрее, отсюда. Я спотыкался, почти падал, пролез через дыру в заборе, ударившись плечом, и рванул к свету.

Фонари и корпуса возникли внезапно. Я замедлился, согнулся, ловя воздух, потом выпрямился и пошёл быстрым шагом, стараясь выглядеть нормально. Адреналин ещё держал. Я знал: если сейчас остановлюсь по-настоящему, меня накроет.

Женская фигура под фонарём заставила меня выкрикнуть.

— Эй! — голос сорвался, но меня услышали сразу. — Помогите!

— Что случилось? — отозвался взрослый женский голос.

Это была заведующая. Она всегда здесь работала — другой я не помнил. Римма Равилевна. Её гулька выдала её ещё до того, как я разглядел лицо.

— Что стряслось? Ты с какого отряда? — строго спросила она, явно принимая меня за пьяного.

— Там… — начал я и едва не закашлялся от кислого привкуса во рту. — Там труп в озере!

— Что? — удивлённо воскликнула она. — Ты что несёшь? Ты пил?!

— Нет! Там правда кто-то в воде. Вызывайте полицию!

— Какую полицию? — отмахнулась она и оглянулась. — Сначала проверить надо. Охрану позвать.

— Дайте мне телефон, — я протянул к ней мокрую руку.

Римма Равилевна будто только тогда заметила, что я был весь мокрый. Её тонкие брови нахмурились, лицо стало ещё строже.

— Кто тебя за территорию выпустил? Ты что, купался в том болоте?

— Дайте телефон! — повторил я громче. Резче. Сам от себя не ожидал.

Она отступила на шаг, будто перед ней стоял ненормальный.

— Блядь… — пробормотал я и машинально прошёлся ладонями по мокрым карманам, постукивая себя по бёдрам. Телефона не было. Выпал?

Я рванул обратно, пытаясь вспомнить, где валялся до того, как пополз к воротам. В темноте среди редких деревьев я даже на секунду усомнился, туда ли бегу.

Вибрация и собственный рингтон заставили меня замереть. В пятне света я увидел телефон в траве и кинулся к нему.

Сбросил входящий с неизвестного номера и сразу набрал 102.

Я сел на траву. Рывками рассказывал женщине в трубке о том, что видел, отвечал на вопросы быстро, будто труп ещё можно было спасти. Будто тот, кто погиб, ещё не успел превратиться в биомассу.

Я накрыл голову руками. На кончиках пальцев всё ещё держался тот трупный холод. До этого я видел мёртвого человека всего один раз — в гробу, когда умер сосед. Но тогда мне не было так страшно. И так противно.

Ком снова подступил к горлу. Я закрыл рот ладонями и заметил, что ко мне бегут люди. Вожатые. Они спрашивали, всё ли со мной в порядке, что я видел, что случилось, а я лишь молча думал о том, как бы не вырвать прямо себе в ноги.

Сирены я услышал не сразу. Сначала между деревьями мелькнули синие вспышки, и только потом звук догнал. На территорию заехали две машины. Я видел их у ворот лишь благодаря свету фар.

Людей было несколько. Они двигались быстро, но без суеты. Фонарики включились почти одновременно — лучи разрезали темноту, скользили по траве, по моим мокрым штанам, по лицам вокруг.

— Ты звонил? — спросили меня.

Я кивнул и попытался встать, но меня усадили обратно. Вопросы посыпались коротко и сухо: где именно, когда, один ли был, трогал ли что-нибудь. Я отвечал, иногда сбивался, иногда повторял одно и то же. Луч фонарика пару раз задерживался на моих руках, на одежде.

Потом они отошли. Я видел, как один из них говорит с Риммой Равилевной, как она жестикулирует, качает головой, что-то объясняет. Её голос был ровный, уверенный, будто речь шла о сломанной скамейке, а не о человеке в воде.

Меня оставили сидеть под фонарём. Сказали ждать. Лучи ушли в сторону леса — туда, где было озеро. Я смотрел им вслед и думал только об одном: чтобы меня больше ни о чём не спрашивали.

— Витя, вызывай СК, — сказал кто-то неподалёку, и второй полицейский заговорил по рации.

Алиса сидела рядом и расспрашивала. Они вернулись с дискотеки, и она сразу заметила, что меня не было. Узнала мой номер телефона из журнала вожатых и начала звонить. Я молча слушал, но говорить не хотел. Чувствовал невероятную усталость и боль в голове. Она приобняла меня и гладила по мокрым волосам.

Мне начало казаться, что я засыпаю в этом гуле и перешёптывании. Я прикрыл глаза и думал только о том, что тело из озера было человеком, таким же, как я. Оно тоже дышало. Может, тот человек тоже убил себя там — так же, как подумывал и я? Я поймал себя на мысли, что не хочу быть найденным так же.

Двери автомобиля хлопнули негромко и разбудили меня.

Я сидел, уронив голову на плечо Алисы, и, кажется, действительно провалился в дрёму. Она дёрнула меня резко, но не грубо.

Двое мужчин не в форме. Один постарше — худой, с вытянутым лицом и уставными движениями. Второй моложе. Его я заметил сразу, ещё до того, как он подошёл. Он шёл быстрее, чем нужно, будто хотел поскорее оказаться на месте.

Остановился напротив нас.

— Эй. Слышишь меня?

Я поднял глаза. Он стоял близко — слишком близко для ночи и фонарей. Коротко стриженный, в тёмной куртке, взгляд цепкий, внимательный. Говорил спокойно, но быстро, как будто время было важнее вежливости.

Последовали те же вопросы. Где. Когда. Один ли был. Что видел.

Я отвечал автоматически — иногда повторяя одно и то же, иногда путаясь. Он кивал, не перебивал, отмечал что-то для себя. Опер постарше стоял чуть в стороне, слушал, иногда бросал на меня короткий взгляд — оценивающий, тяжёлый.

— Покажешь место? — спросил молодой.

Это прозвучало не как просьба. Я кивнул, и меня подняли на ноги. Голова тут же закружилась, но я устоял. Мы пошли — я впереди, они за мной, с фонарями. Лучи снова разрезали лес, и мне стало холодно от одной мысли, что я иду туда обратно.

Один из них повторил: ничего не трогать, ни к чему не прикасаться, только указать. Оба держались на расстоянии, по дороге задавали уточняющие вопросы: где свернул, где упал, откуда вышел к воде. Когда мы дошли до берега, меня остановили.

— Всё. Дальше не надо.

Они прошли вперёд без меня. Свет фонарей заскользил по воде, по камышу, по берегу. Я стоял и смотрел, как они делают то, что должны. Фотографируют. Переговариваются вполголоса. Отдают короткие указания по рации.

Потом меня отвели обратно. Сказали ждать. Записали имя, отряд, возраст. Предупредили, что меня ещё повезут в отдел — дать показания нормально, при свете и на бумаге. Это тоже было по протоколу. Я не возражал. В тот момент мне было всё равно, куда идти, лишь бы больше не оставаться одному с этой водой и этим светом.

Молодой опер перед тем, как отойти, задержался на секунду. Посмотрел на меня внимательнее, чем нужно. Не как на проблему. Как на человека, который увидел слишком много.

— Ты это… не кисни, — сказал он. — А то ещё скажут, что второй откис раньше первого.

Я не сразу понял, что это была шутка. А когда понял, то хрипло выдохнул, почти как смешок.

— Профдеформация, — добавил он сразу, и голос стал ниже, серьёзнее. — Извиняться не стану.

Он пошёл обратно к свету фонарей, к полицейским, а я зачем-то смотрел ему вслед. Тот достал сигареты из кармана, щёлкнул зажигалкой — и на секунду замер, не прикуривая. Закрыл крышку, снова открыл. Только после этого наклонился к огню и затянулся, чуть ссутулившись, как курят не ради удовольствия. Пара коротких вдохов, на щёки легли тени, и он остановился рядом с коллегами.

Их машина пахла пылью, кожей и чем-то металлическим, знакомым по чужим салонам. Меня посадили на заднее сиденье, между дверью и спинкой переднего кресла. Дверь захлопнулась глухо, как крышка, и лагерь остался снаружи — свет, музыка, фонари. Здесь же было умиротворяюще тихо.

Молодой оперативник сел впереди, рядом с водителем в полицейской форме. Второй устроился рядом со мной, вытянул ноги, положил руки на колени. Он молчал, смотрел в лобовое стекло, будто меня здесь не было. Машина тронулась, и асфальт зашуршал под колёсами.

Тело начинало возвращаться. Адреналин отпускал, и боль поднималась медленно, слоями. Рёбра ныли, в челюсти тянуло, губы саднило. Я сидел ровно, стараясь не шевелиться, чтобы не стало хуже. Окно было приоткрыто, ночной воздух холодил мокрое тело под такой же промокшей одеждой. Меня потряхивало.

— Ты как там? — спросил тот спереди и повернул голову набок.

Я невольно поднял взгляд, но не сразу понял, ко мне ли он обратился, и промолчал.

— Эй, — хриплый, низкий голос опера постарше был уже точно ко мне.

— Я? Нормально, — выдавил я.

Мы ехали недолго. Фонари тянулись полосами, мелькали тёмные дворы, редкие машины; где-то впереди негромко шипела рация. Никто больше не задавал вопросов. И это снова становилось почти невыносимым — тишина напоминала о том месте между деревьев, где я снова видел воду и свет луны.

Когда впереди показалось здание отдела, я поймал себя на странной мысли: мне не хочется выходить. В машине было проще. Здесь от меня ничего не ждали.

Машина остановилась. Дверь снова открылась, и холодный ночной воздух ворвался внутрь. Меня попросили выйти, и я послушно выбрался, чувствуя, как ноги подкашиваются.

В участок мы вошли вместе. Свет внутри был слишком яркий. Та долгая ночь только начиналась для меня.

Кабинет был маленький и слишком светлый для ночи. Лампа над столом резала глаза, стены казались выцветшими, будто здесь всегда утро. Меня усадили на стул у стены. Я чувствовал, как спина липнет к пластику, и старался сидеть ровно.

Старший опер говорил негромко, уже собираясь. Он был сухой, вытянутый, с тем самым видом человека, который давно живёт по графику и сегодня из него выбился.

— Я поехал, — сказал он коллеге на ходу и взял ключи с одного из нескольких столов в кабинете. Потом повернулся, кивнул на меня. — Дальше сам. Мне домой надо. Матери плохо стало.

Он сказал это без извинений — как факт. Наклонился к столу, быстро пролистал бумаги, что-то подчеркнул и положил ручку сверху.

— Возьми стандартно. Без давления. Он свидетель.

Тот кивнул, стоя в стороне. Я смотрел на них и пытался понять, как они между собой разговаривают, когда всё идёт по накатанной. Сухо. Без лишних слов, без объяснений.

Старший опер надел куртку, бросил на меня короткий взгляд и вышел, оставив за собой запах табака и холод из коридора.

Я остался наедине с тем, что помоложе.

Он распахнул куртку, скидывая её с плеч, и повесил на спинку стула. И только тогда я заметил пистолет — в кобуре на поясе, чёрный, матовый. Он висел так близко, что мне показалось, я могу дотянуться. Я никогда не видел оружие не по телевизору. От этого внутри что-то неприятно сжалось.

Он сел за стол, и кресло под ним скрипнуло. Вид у него был расслабленный: широкие плечи в белой футболке опущены, подбородок приподнят. Он подвинул ко мне небольшую бутылку с водой по поверхности стола.

— Будешь? — сказал спокойно. — Или уже нахлебался?

Я сначала кивнул, и уже когда потянулся к ней, понял шутку и перевёл на него взгляд. Он достал пачку сигарет из выдвижного ящика стола, пепельницу — и лишь когда вставил фильтр в губы, поднял на меня глаза.

— Пиздец у вас шутки, — не сдержался я и неожиданно для себя улыбнулся.

Мягкий пластик в руке чуть смялся, когда я отпивал воду небольшими глотками, стараясь не поперхнуться.

Он затянулся молча, глядя на меня, а потом опустил взгляд на бумаги. Сигарета лениво тлела между пальцами, пока он пробегался глазами по написанному от руки кем-то другим, иногда хмурясь и с трудом разбирая почерк.

— Марк Сафин.

Я кивнул. Закрутил крышку и поставил бутылку на стол.

— Давай договоримся, — начал он и снова посмотрел в бумагу, будто уже забыл моё имя. — Марк. Со мной на ты. Говоришь прямо и честно, чтобы мы оба быстрее пошли по койкам. Лады?

Я снова кивнул.

Допрос шёл довольно уверенно, но плавно, как будто без резких углов. Он задавал вопросы ровно, по порядку, иногда возвращался к одному и тому же, меняя формулировку. Где я был до этого. Что со мной случилось. Как пошёл к озеру. Во сколько. Что видел сначала. К чему прикоснулся. Я отвечал коротко, стараясь не думать лишнего и не уходить в детали. Иногда он останавливал меня жестом — мол, не перебивай, а просто слушай, — и я замолкал.

Он писал много, но не всё подряд. Иногда откладывал ручку и смотрел на меня так, будто проверял не слова, а паузы между ними. Я ловил себя на том, что начинаю следить за его лицом: за тем, как он хмурится, как сжимает губы, когда что-то не сходится. Это почему-то отвлекало от собственного тела, от боли, которая уже начинала напоминать о себе.

Пару раз он уточнял одно и то же — спокойно, без нажима. Я не чувствовал, что меня ловят. Скорее — что проверяют, не путаюсь ли я сам. В какой-то момент он сказал «ясно» и что-то подчеркнул в бумагах, и я выдохнул, будто прошёл контроль.

Он откинулся на спинку кресла, потёр лицо ладонью и посмотрел на часы на запястье.

— Сколько сейчас уже? — спросил я.

— Начало четвёртого.

— Блядь, — вырвалось у меня.

— Рано на работу вставать? — серьёзно спросил он, и я начал улавливать его манеру шутить с каменным лицом.

За окном что-то проехало слишком резко для ночи. Шум двигателя, короткий визг шин об асфальт и тишина.

Парень, не поднимая глаз от бумаг, сказал как бы между делом:

— Твой батя, похоже.

Слова попали в меня будто дротиком. Я сжался сразу, будто кто-то дёрнул внутри за верёвку. Плечи сами ушли вперёд, подбородок опустился. Я вдруг остро почувствовал всё: пирсинг кольца в ушах, которые горели и тянули мочки; торчащие крашеные пряди, липкие от воды; ссадину на переносице — она саднила, как напоминание. Хотелось вытереть лицо, спрятать уши, снять с себя всё это разом, но руки лежали на коленях, и я не шевельнулся.

За окном хлопнула дверь. Голоса раздались глухо и неразборчиво. Шаги по коридору. Парень закрыл папку и отодвинул её к краю стола.

— Ты чего? Батя твой, говорю, а не всадник. Чего ты напрягся?

Я лишь взглянул на него и, кажется, в моих глазах уже читался страх. Я боялся отца больше, чем того трупа из озера.

— Спокойно, — сказал он тише. — Сейчас выйдем.

Я кивнул, хотя не был уверен, что смогу встать. В голове мелькнуло одно: почему именно сейчас. Почему так. Я смотрел в отражение тёмного оконного стекла за столом и видел себя чужим — мокрым, побитым, слишком заметным. И от этого становилось ещё холоднее.

Он встал первым, быстро заканчивая с бумагами, и пошёл к двери. Я поднялся следом, медленно, стараясь не прихрамывать. Шум за дверью стал ближе. Сердце билось в горле. Я сделал короткий, осторожный вдох и шагнул к выходу, но не успел переступить порог.

Отец возник будто из ниоткуда — прямо передо мной. Он окинул меня взглядом быстро, как будто ставил галочки. Уши. Волосы. Мокрая одежда. Ссадина. Его лицо на секунду застыло, и я еле успел открыть рот.

— Пап, я… — начал я, спеша, путаясь. — Там правда…

Удар пришёлся внезапно, с разворота. Ладонь обожгла щёку, будто приложили раскалённый металл. Голова дёрнулась в сторону, в ушах звякнуло. Я не упал, но на мгновение потерял опору.

Он поднял на меня руку впервые. Раньше был только ремень, в глубоком детстве. И от этого было больнее всего.

Кулаки и ноги тех пацанов были тупыми и грязными. Этот удар — чистый, точный и унизительный. Как печать.

Я успел вдохнуть, и воздух застрял.

— Ты чего творишь, отец?! — рявкнул молодой опер.

Он оказался рядом мгновенно. Резко перехватил отца за руку и вывернул её так, что тот охнул — негромко, почти без звука. Его развернули к стене, прижали плечом, и всё произошло слишком быстро, чтобы я успел что-то понять.

— Он же, блядь, несовершеннолетний, — жёстко сказал опер и повёл его в коридор. — Выходи. Сейчас.

Дверь закрылась за ними резко, прямо перед моим лицом, с коротким глухим хлопком.

Я остался стоять посреди кабинета, а потом медленно сел обратно на стул. Ноги не держали. Щёка горела так, будто её всё ещё держали. В горле стоял ком — не от боли, от обиды. Слёзы подступили сами, без разрешения.

За дверью слышался разговор. Резкий, отрывистый голос опера сменялся иногда почти беззвучным — отцовским. Только редкие, глухие слова, как будто он говорил в стену.

Я сидел и задыхался, чувствуя, как внутри что-то окончательно треснуло. Он даже не стал слушать. Ни секунды.

Когда опер вернулся один, он закрыл за собой дверь и прошёл по кабинету мимо меня, не останавливаясь. Потом резко развернулся и встал напротив.

— Какой-то он у тебя... ёбнутый, — низким голосом констатировал он.

Я ожидал услышать что-то банальное — вроде «всё хорошо» или «пойди поговори с ним», — но явно не это. Я опустил голову, чтобы не улыбнуться.

— Куришь? — бросил он, уже отворачиваясь к столу.

Я невольно взглянул на его чёрные кроссовки.

Наши взгляды столкнулись. Он заметил мои мокрые глаза и на секунду замер — не сочувственно, а оценивающе. Потом отвернулся сам.

— Слушай, — выдохнул он вместе с дымом и сел рядом, так близко, что плечи почти соприкоснулись. — Мы не выбираем родителей.

Повисла пауза.

— Но ты уже парень взрослый.

Он наклонился вперёд, упёрся локтями в колени и какое-то время смотрел в пол, выбирая слова.

— Ты не обязан быть удобным.

Я не знал, куда смотреть во время пауз.

— И уж точно не обязан быть таким, каким ему хочется.

Он хмыкнул — сухо, без смеха.

— Это жизнь проще не делает, — сказал он, не глядя. — Зато делает её твоей.

Он затянулся, стряхнул пепел в пепельницу резким щелчком.

— Сейчас ты сделал всё правильно. Позвонил. Не убежал. Не начал врать. Это важнее осуждения.

Он повернул ко мне голову и протянул сигарету — не предлагая, а как будто передавая.

— Остальное переживёшь.

Он уже вставал.

— Не сегодня, — добавил он, делая шаг к двери. — Так потом.

Я кивнул, хотя внутри всё ещё трясло. Осторожно сжал фильтр пальцами и затянулся его сигаретой.

— И ещё, — бросил он через плечо, почти буднично. — Если он ещё раз решит так руки распускать — это уже не «семейное». Это другой разговор. И не с тобой.

Он поправил джинсы и пошёл к двери.

— Как вас… тебя зовут хоть? — зачем-то спросил я, выдыхая горький дым. От него становилось легче дышать.

Обычный воздух казался чище после едкого дыма.

— Ян.

Он уже толкнул дверь, но остановился, не оборачиваясь.

— Сиди тут. Я вернусь и подброшу тебя обратно в лагерь. И… — он на секунду замолчал, поправляя кобуру и ремень. — Не кисни.

Он сделал шаг — и тут же остановился, будто только сейчас услышал себя.

— Ладно, херовая формулировка.

Я всё равно выдохнул чуть свободнее. Улыбка сама потянулась к губам.

Ян опустил голову и коротко улыбнулся — без тепла, без шутки, но уже не жёстко. Кивнул, будто ставя точку, и вышел.

А я остался один с сигаретой, наблюдая, как дым тянется от горящего конца.

Она тлела спокойно — и этим спокойствием заражала и меня.