Глава 30. Без четверти восемь (2/2)
— Значит, Сириус опять доставал Снейпа, — произносит он над моей головой с неожиданным самообладанием.
— Да! — Выпаливаю, надеясь найти хотя бы один общий повод для ненависти. — Поэтому, мне пришлось ему врезать.
— Врезать Сириусу? — Вздергивает он бровь, застёгивая пуговичку на манжете.
Что-то в его тоне меня настораживает. Подозрения усиливаются, когда Блэк подходит вплотную, и я вижу блестящие блики на черном ботинке, носком которого он приподнимает мою голову.
— Ты ударила Сириуса? — Уточняет он, придавливая мою щеку обратно к полу. — Ты? Грязнокровка?
Твою ж мать, если я сейчас скажу “да”, он вгонит мне этот ботинок прямо по самые гланды.
— Нет, блин, Снейпа! — Выдавливаю, еле-еле сдерживая унизительные порывы Гвиневры сделать что-нибудь максимально кринжовое, типа, начать облизывать чужую обувь. — Ему же по жизни мало достаётся.
— Скажи, — произносит Блэк задумчиво и одновременно даже как-то томно, присаживаясь рядом на корточки и тыкая в меня палочкой, — что мне мешает прикончить тебя прямо сейчас?
— Ну, даже не знаю. Уголовный кодекс? Ты учти, Дамблдор тебя за это вздрючит. Возможно, даже в прямом смысле. Ты худощавый. Ты симпатичный. Ты тёмненький. Вполне в его вкусе. И в моём, сядь на меня, свяжи меня отшлёпай, да чтоб тебя, захлопнись уже, ты что, не видишь, нас тут убивают?! Что нужно орать в таких ситуациях, я спрашиваю? Караул? Пожар? Я вся горю!
— Я тебе не мешаю? — Любезно спрашивает слизеринец.
— Да нет, знаешь, ты даже как-то помогаешь, — бессильно выдыхаю. — Послушай, пацан, я понимаю, это выглядит очень странно. Для собственного же блага, просто выйди из комнаты. Покинь помещение, не доводи до греха. Чем ты там меня придавил? Тумбочкой? Можешь ещё на всякий случай надеть наручники? А то знаешь, походу, это и есть овуляция. Так что я снимаю с себя любую ответственность за всё, что произойдёт в этой комнате.
Как будто бы мои предупреждения звучат убедительно, потому что Блэк встаёт, но вместо двери подходит к огромному, под потолок, прямоугольнику на стене и сдёргивает чёрный струящийся шёлковый чехол. Под чехлом обнаруживается длинное зловещее зеркало в позолоченной оправе. В отражении я вижу себя на полу. Видок, прямо скажем, сногсшибательный и асоциальный, как у воинственной, но получившей пиздюлей, альтушки: на голове какая-то каша из волос, колготкам хана, галстук съехал, выражение лица терпеливое и скорбное, но в глазах огонёк.
— Знаешь, что это? — Спрашивает Регулус Блэк, указывая палочкой на зеркало.
— Не-а. Нет идей. Впервые вижу.
— Это зеркало, — великодушно поясняет он.
— Ух ты, серьёзно? — цежу с сарказмом. — Прямо зеркало? В первый раз слышу. Это какая-то магическая штука? У нас таких на Пуффендуе нет.
— Оно и видно, — кривит губы Блэк. — А знаешь, у кого ещё висит точно такое же?
— Не. Не знаю, чувак. У какой-нибудь магической знаменитости?
Он сухо улыбается.
— У Темного Лорда. Он видит всё, что происходит в этой комнате. Даже когда его нет. Оно умеет запоминать отражающие события.
Попахивает нездоровым вуайеризмом, но я решаю промолчать. В конце-концов, вебкам вполне себе легализован. Мало ли, что у них тут за интерактив по вечерам происходит. Судя по дорогущей мебели и шёлку с бархатом, пацан неплохо наживается на донатах от шейхов. Днём он простой школьник, а вечером организует себе надувной котёл, надевает бикини, смешивает Клубничный дайкири и… Стоп. О чём я вообще думаю?! Это не я думаю, это всё Гвиневра!
— А этот ковер, знаешь, откуда он? — Не унимается Блэк, видимо, решая проинформировать меня обо всех деталях своего буржуазного интерьера. Все мажоры одинаковые. Все помешаны на брендах.
— Ну не знаю даже. Из ИКЕА?
— Это концентрированное и материализованное пространство Дурмстранга.
— Уау, — театрально округляю глаза, явно переигрывая. — Ну да, узорчик ничего так.
— И тебе конечно интересно как я его сделал, — без тени иронии интересуется он, самодовольно рассматривая ковер, или меня на ковре.
— Да, жуть просто, как интересно послушать, — говорю, всё ещё не в силах пошевелиться, — но не сегодня. У меня сложный день и рассеянное внимание. Так что всё равно не запомню. Я уже даже не помню, что это за штука на стене висит. Поэтому, давай договоримся на завтра. Я высплюсь. Помою голову. Принесу вкусняш…
— Силенцио.
Блэк машет в мою сторону волшебной палочкой Снейпа, и я чувствую, как язык становится лениво-неповоротливым, словно с бодуна или после зубной анестезии, но я всё равно продолжаю упрямо:
— … кууняшее… Хыхыауу мооэоо. Ээ ы не оомеаалоо.
Моё виртуозное художественное мычание явно заставляет его усомниться то ли в палке, то ли в себе, но он быстро убирает с лица мимолётное растерянное выражение и присаживается на подлокотник кресла, нацелив волшебную палочку прямо мне в лоб.
— Надо же, какая болтливая. Не терпится послушать, как ты будешь кричать, когда я применю круциатус. Как думаешь, ему понравится представление? — Стреляет он глазами в сторону зеркала. — Ты, наверное, думаешь, что в стенах школы нельзя использовать непростительные заклинания. Конечно. Но, только не в Дурмстранге. Видишь ли, находиться в этой комнате, всё равно, что находиться на территории посольства другой страны – здесь не действуют законы Британии.
— Нишео не поятно, но ошень инсересно.
— Круцио.
Судя по предвкушающей и восторженной улыбке, что-то должно произойти, какая-то буря, вспышка, безумие, но ничего не происходит. Точнее, я вижу, как из палочки ко мне тянется струйка плазмы, и, видимо, я как-то должен на это реагировать, но тело – всё равно, что бревно.
— Наверное, это невыносимо, — мурлыкает своим бархатистым голосом Блэк, наслаждаясь красотой извергаемой плазмы. — Боль разрывает каждый мускул, сводит с ума, заставляет испытывать агонию и желать смерти…
Я лежу и соображаю. Видимо, эта сука решила на мне применить какое-то неприятное заклинание, и я сейчас типа должен корчиться и повизгивать, как свинья на бойне, но, какое невезение, я сегодня с утра обезболился по самые яйцеклетки. Однако, нельзя же вот так сразу палиться, он же от меня тогда точно не отстанет!
Поэтому, решаю немного подыграть и начинаю имитировать “невыносимую боль и припадок безумия”, издавая соответствующие звуки, то есть: “Аааах”, “Оооо”, “Ммм…”, “Ооо боже…”, “О дааа” – это уже подкидывает на вентилятор Гвиневра, срываясь на продолжительные изнемогающие стоны, от которых мне хочется буквально удавиться или откусить себе язык.
Блэк тоже начинает подозревать в этой порнографической кастинговой сцене излишнее рвение и на всякий случай уточняет:
— Что ты делаешь?
Мне кажется, что я замечаю, как покраснели его щеки.
— Мммм! Ах! — Выходит из-под контроля Гвиневра, выкрикивая страстные междометия и быстро возвращая былую подвижность языка. — Возьми меня прямо здесь, прямо на полу!
— Ты совсем спятила, тебя же все услышат! — Шипит Блэк, обрывая заклинание и бросая обеспокоенный взгляд на входную дверь. Затем тут же магией зашторивает зеркало обратно.
— Свидетели… Я не против… — Призывно стонет Гвиневра. — Да просто шандарахни по ней чем-нибудь! — Это уже я кричу, заталкивая разбушевавшуюся девку куда поглубже.
Блэк выглядит совершенно охреневшим и потерянным от глубокого экзистенциального шока. Дав слабину в голосе он спрашивает испуганно и беспомощно:
— По кому, по ней?
— Да по бабе по этой ебанутой! — Ору что есть мочи, только чтобы мой вербальный аппарат снова не перехватила школьница-нимфоманка.
Кто вообще знал, что Гвиневра не из тех, кто нуждается в зелье “подави стыд”?! Вот же дерьмо, я как-то сильно расслабился и забыл, что всё это вокруг не просто увеселительная прогулка ради того, чтобы сменить обстановку и развеяться. И вот, меня пытают. Меня пытают, а я пытаюсь не умереть от стыда, потому что внутри меня пробуждается богиня, блять, пробуждается мазохистка-скромняшка! Нужно завтра же начать готовить план отступления, найти Морана, достать билеты на поезд. Придумать качественную маскировку: накладные усы. Хотя, мне можно отрастить свои, не впервой. Всё очень просто, как дважды два. Меня здесь ничего не держит, кроме бесплатной еды. И Регулуса Блэка. Точнее, его ковра, который он собственноручно связал из какой-то тёмной материи. Тоже мне, херова швея-мотористка. Зато изобретательный. Может, у него ещё и выпить есть?
— У тебя есть выпить? — Спрашиваю, зло зыркнув в его сторону.
— Выпить? — Переспрашивает он так, как будто я планирую вконец его добить своей шизофреничной непредсказуемостью. — О да. Конечно. Что предпочитаете? Сливочное пиво? Виски Огдена? Или, может быть, “Кристалл”?
— Водку, — сообщаю твёрдо. — Желательно без выебонов. Простую и безо льда.
До меня даже не сразу доходит, что он начинает плакать. Или смеяться. Снизу не понятно, чего он там всхлипывает.
— Он был прав… — Всё-таки смеётся. — Сумасшедшие, это нечто.
Замечательно. Меня не пинают и не пытаются превратить в авокадо, поджарив мозги, а это значит, что мы почти что наладили контакт. Но что там с моим вопросом?
И только я хочу напомнить про “в горле пересохло”, как вдруг чувствую, как будто в моём теле потихоньку начинают запускаться все системы жизнеобеспечения.
— Сколько сейчас времени?! — Выпаливаю истошно, как будто вот-вот случится какой-то апокалипсис, произойдёт нечто немыслимое, выйдет первая серия ремейка Гарри Поттера, а мы всё посмотрим.
— Без четверти восемь, — отвечает Блэк тут же, как будто у него есть встроенный часовой механизм.
— Сколько будет восемь плюс двенадцать?!
Вопрошаю не менее истерично, но понимаю, что это уже не важно. Эффект общего обесчувствователя необратимо сходит с меня, словно ледник, словно снежная лавина. С хрустом проезжается по мне грузовиком. Накатывает мучительно медленно, как похмелье, последствия которого я, скорее всего, не переживу.
— Эй? Разноглазая? Кажется, тебе уже не так весело?
Да иди ты в жопу, не до тебя сейчас...
Вот с такими же захватывающими ощущениями карета превращалась в тыкву, царевна – в лягушку, а Римус Люпин – в оборотня. Беспощадный кромешный ад, который пробирает аж до костного мозга. Вероятно, я тоже во что-нибудь превращусь прямо сейчас. Например, в труп. Только бы не блевануть на этот чёртов ковёр…
Пара начищенных чёрных ботинок прямо перед моим лицом – всё, что я вижу.
Последнее, что мне хочется делать, это открывать рот. Но я всё-таки его открываю, и выдавливаю из себя, заикаясь и стуча зубами в предсмертном ознобе:
— Гвен. Меня зовут... Гвен.