Глава 30. Без четверти восемь (1/2)

***

Я не умею принимать правильных решений, но чтобы я еще раз положился на эту галимую тетрадку!

Всем привет, меня зовут Давид Эрман, и полуголыми подростками меня не удивить.

Я вырос там, где вырос. И там, где я вырос – нормальным было ходить в трусах по дому триста шестьдесят четыре дня в году и одеваться только тридцать первого декабря перед столом с оливье. Я вообще не понимаю, как можно иначе. Зачем все эти халаты, пижамы, прочие домашние бесполезные шмотки, когда единственное желание после того, как проходишь весь день потея и натирая себе хозяйство джинсами, – это прийти, снять с себя всё, вплоть до трусов, и лечь на прохладный линолеум. Мы с батей именно так и поступали. Первым делом растягивались, как два дождевых червя на полу, охлаждаясь и восстанавливая своё мужское достоинство. У нас в доме царило правило: “Гол и брутален”. Потом батя открывал пиво подмышкой и выпивал его одним залпом, не глотая. Тестостерон он вырабатывал, прямо как какой-то генератор на ядерном топливе. Поэтому, нет ничего удивительного, что я унаследовал это невозмутимое бесстыдство. Ходишь голым? Уважаю. Кожа дышит. Волоски на теле распрямляются. Морщины разглаживаются. Параллельно закаляешься, укрепляешь иммунитет. Марк, воспитанный женщинами, в первый раз, когда пришёл ко мне в гости, прямо со стыда не знал, за какой ковёр спрятаться. А потом ничего. Тоже приходил, тоже раздевался, и тоже понятия не имел, почему никто до этого не додумался раньше.

Но на туманном Альбионе дела обстоят иначе. Тут все такие скованные, зажатые и порядочные (кроме Маккензи), что хочется собрать их в грузовик и вывезти на хер куда-нибудь в турецкую сауну. Клянусь, если выживу, устрою тут пляжную пенную вечеринку на каком-нибудь местном болоте. Пусть детишки немного расслабят булки и раскрепостятся. Хотя, гриффиндорцы почти наверняка в своей гостиной практикуют нудистские забавы. Фокусы с исчезновением одежды. Вытягивание трусиков из ушей.

А вот слизеринцы другие. Слизеринцы, это прямо такой отдельный сорт людей, с которыми ты никогда не встретишься в вонючем и душном общественном транспорте или в очереди перед банкоматом, настолько они преисполнены собственного достоинства. Куда ни ткни, попадёшь в какого-нибудь лорда или графа. От таких не жди безумств. Они даже на унитазе, наверное, включают себе какую-нибудь торжественную девятую симфонию и напускают важный вид. Вот как раз для них придумали зеркала напротив писсуаров, чтобы видеть себя охуенного и красивого, с гордо поднятой головой, пока внизу происходит какой-то неприглядный физиологический процесс.

Короче, я не рассчитывал увидеть слизеринца в таком беззащитном неодобряемом неестественно-полуголом состоянии, но вот он стоит прямо передо мной и у меня только один вопрос: чел, у тебя что, бабушки что ли нет, чтобы она тебя откормила?

Морально я спокоен. Я – кремень. Я таких ребят на вписках в каждой комнате пачками встречал: заспанные, лохматые и дезориентированные (какой год? где минералка? кто-нибудь помнит, как я сюда попал?). Смотришь на такого потеряшку и испытываешь крайнее умиление, почти что зависть. Но когда я смотрю на Регулуса Блэка (что за имя такое вообще, с латинского типа “месячные”? Менструаций Петрович Блэк?), короче, когда я смотрю на него, мне кажется, что он прямо очень сильно раздражён, как будто я его оторвал от какого-то очень серьёзного и важного дела, которое требовало крайней степени сосредоточенности. От написания доклада по грибологии. Я даже ненароком подумал, не родственник ли он тому типу с плетью и дементорами. Потому что общий нервяк явно на лицо.

Он смотрит на меня сверху вниз прямо в глаза, естественно, как же иначе, он же выше на полторы головы. Я на него снизу вверх и только из мужской солидарности не отвожу. Глаз. От лица.

Не отвожу глаз от лица, я сказал! Не пялюсь, я сказал! Ну ка, блядская Гвиневра, зенки свои подобрала и смотрим выше, выше, ещё выше, прямо в лицо смотрим, вот так, а теперь открываем рот и говорим членоразделённо: “Люби меня люби, ночью и днём, ярким огнём, сердце сжи…” НЕТ. Не это! Говорим: “Твои друзья мудаки, а сам ты ничего так”. НЕТ. Тоже не то. О ужас. О мрак. Ладно. Просто разворачиваемся и уходим. Слизеринцы уже спрятались за углом, а мы тут стоим слишком долго. Целых пять секунд. И, надо же, всё ещё живы. Стоп. А когда я, собственно, начал говорить “мы”?!

Только задумываюсь над своей гендерной идентичностью, как вдруг рот открывается и начинает издавать звуки, а именно:

— Возьми меня я вся твоя!

Зажимаю предательскую дырку под носом ладонью и начинаю кашлять, как курильщик больной раком легких и туберкулёзом одновременно, прямо аж до слёз.

Ты что творишь, долбаная Гвиневра, нельзя такое говорить! Только не моим ртом!

Такое чувство, что резкий всплеск эстрогена придаёт Гвиневре сил, а, что ещё хуже, я прямо чувствую, как у неё откуда-то берётся наглость мною манипулировать. Ну ничего, я больше так не лоханусь.

— Прости, парень, — заканчиваю кашлять, утирая слёзы. — Что-то у вас какой-то грибок в воздухе летает от сырости, видимо…

Пиздец я умный и сообразительный, прямо как Анатолий Вассерман. Только почему-то это объяснение на Блэка не действует. Он продолжает смотреть на меня убийственно негативно, а затем переводит взгляд вдаль по коридору, где зашкерились слизеринцы. Чертит им ровную линию, как топором по деревянному подгнившему паркету, доски разве что не разлетаются вдребезги.

А затем вдруг произносит тихим и бархатным голосом с очень британским акцентом:

— Ничего тупее не мог придумать?

А? Что? Это он мне?

— Ты про грибок или… — Нет, я правда не понимаю.

— Проходи уже.

Дверь распахивается шире.

Очень сложно описать мои внутренние ощущения в этот момент. Что-то среднее между всеобъемлющим грандиозным изумлением, щенячьими восторгами, рациональным ужасом и гейской паникой. Иначе говоря. Я в ахуе.

Само собой, никуда я не пойду. Хватит на сегодня с меня слизеринских интерьеров. Спасибо, было сыро и необычно, но мне пора возвращаться в свою уютную чёрно-жёлтую тёплую тесную конуру. Да, у нас там ни вздохнуть ни пёрнуть, зато вайбы дружелюбия и разгильдяйства. Я там уже пообвыкся, меня там ценят и принимают таким, какой я есть, то есть – бесполезной странняшкой, а тут хз чего и ждать… А что касается палочки Снейпа. Ну, придумаю другой план. Что поделать.

— Спасибо, но нет, давай как-нибудь в другой раз…

Говорю я, и делаю шаг вперёд. Прямо вижу со стороны, как ноги у меня безвольно переступают порог комнаты, дверь остаётся за спиной, глаза закатываются, а на лице появляется мученическое выражение: “Да бляяя….”

Слышь, Гвиневра, кидаем в него палкой Снейпа и уходим! Я приказываю! Нет. Даже так: не просто уходим, а спасаемся бегством! Жопу в руки и пошла на разворот сто шестьдесят градусов. В обратную сторону! В обратную, дура!

— Ох и нифига себе у вас тут кровати! — Восклицаю, при виде огромного деревянного трахадрома под балдахином с красивой резьбой, колоннами, подушечками для ног и мохнатыми кисточками.

Блэк оглядывается скучающе, но заинтересованно. Подходит к столику, наливает из графина водички в стакан.

— А графин прямо хрустальный? И люстра прямо не из пластика? И витражи на окнах настоящие? А камин… Камин?! У вас есть камин прямо в комнате?! Кабзда, — не могу угомонить восторги. — Места просто дохрена, и вы тут живёте вдвоём? Да тут ещё шестеро пуффендуйцев легко уместятся, двенадцать, если поставить двухъярусные кровати, как у нас. Да ты только посмотри, тут и диванчик, и кресла, и медвежьи шкуры! Может, у вас тут и балкон свой есть? А что за запах, какие-то арома-лампы жжёте, или сгнило что-то?

— Заканчивай паясничать, — спокойно прерывает меня Блэк, усевшись в кресло и положив нога на ногу.

Пипец он аристократичный и нетактильный, даром что полуголый. Наша с батей школа. Хотя, при девушке мог бы и одеться… Хотя нет. Лучше бы разделся окончательно (это Гвиневра).

Я тоже сажусь в кресло напротив. Конечно, не так изящно и грациозно, но ноги тоже кое-как складываю. Есть у меня подозрение, что всё это неспроста. Потому что это – сама судьба (да заткнись ты уже!). Потому что здесь явно происходит что-то интересное. Оно витает в воздухе вместе с подозрительным ароматом. Сливочно-анатомическим, какая-то Пино Колада и сперма, нужно будет уточнить, что они добавляют в свои ароматические свечки.

Кстати, кровать зельевара очень легко обнаружить, она в углу, завалена со всех сторон книжками, свитками, котлами, бутылками разной формы и есть ощущение, что спали на ней в последний раз никогда.

— Итак, — спрашивает Блэк, вздернув бровь и оглядывая меня неодобряюще, — нельзя было выбрать кого-то менее примечательного? Мне ведь придётся им это как-то объяснять.

Кого-то “менее примечательного”, это Гвиневру, я так понимаю (пацан, ты что, издеваешься? Непримечательнее только пыль!). А “им”, это, видимо, слизеринцам, которые наверняка прямо сейчас прилипли к двери с обратной стороны, как устрицы к камню, и прислушиваются к каждому шороху.

Вопрос явно с подвохом, поэтому, я не тороплюсь на него отвечать. Я не умею играть в покер, не умею блефовать, но сейчас жопой чувствую, что придётся вспомнить актерский курс Пиздабольского, потому что: а) либо Регулус Блэк меня каким-то чудесным образом знает, б) либо он меня с кем-то спутал. И это не менее волшебно.

— Ты девственник?

Слушаю, как непринуждённо и высоко звучит мой собственный голос под арочными сводами слизеринской спальни. А ведь я ещё и улыбаюсь! Наверное. Я уже не понимаю. Нет, это явно не та ситуация, чтобы заявить “Какой вопрос, такой и ответ”, но сейчас я даже благодарен Гвиневре за её активное участие в нашем совместном челлендже. Я прямо таки ощущаю собственный ошеломительный успех. Парень аж задеревенел.

Внаглую пользуюсь этим его секундным замешательством и тут же беру ситуацию в свои руки.

— Ты как-то слишком быстро оправился, — делаю серьёзное академическое лицо в ответ на вопросительную физиономию Блэка. — Для того, кто упал с метлы.

Судя по осмысленному взгляду в пространство, он на полном серьёзе пытается обработать информацию и обнаружить неуловимую связь между девственностью и быстрой регенерацией. Давай-давай, наивный дурашка, соображай быстрее.

Сейчас как раз самое время парню почувствовать некий подвох и быстренько реабилитироваться, посмеяться, сказать, что “мы явно друг друга неправильно поняли”, а потом проводить меня до дома, зажать в углу и подарить на прощание страстный поцелуй.

— Да харош уже, мечтай про себя, то есть, мечтай в себя, не в меня! И хватит посвящать меня в эти влажные фантазии, имей совесть! — Не выдерживаю и ругаюсь вслух, потому что это уже конкретно начинает бесить.

— С кем ты разговариваешь? — Интересуется Блэк, сменив позу и теперь изучая меня куда пристальнее.

— Со своими внутренними демонами. У меня тут, видишь ли, пограничное расстройство во всю хреначит, аж крыша скользит фигурно и закручивается в тройном акселе. Не обращай внимания.

— Всегда знал, что у тебя с головой не всё в порядке, — снисходительно улыбается он в ответ. — В таком случае, позволь узнать, в Хогсмиде тоже было одно из этих помутнений?

Блять, опять какие-то шарады… Помутнения – это моё естественное природное состояние. А вот Хогсмид? Вроде бы где-то раньше слышал. Гвиневра, ау, где ты там, мне тут необходима срочная подсказка из зала, у меня, к сожалению, Александра Друзя нет под рукой, чтобы отвечать на каверзные интеллектуальные вопросы. Итак, что же было в Хогсмиде?

— В Хогсмиде, — говорю, — было заебись.

Ткнул пальцем в небо, а угодил в простату, судя по резко изменившемуся выражению лица Регулуса Блэка.

— Ты в своём уме? — Щурит он глаза, но голос остаётся на уровне английского джентльменства, сдержанный и благозвучный. — Теперь вся школа только это и обсуждает, а ведь нам стоило больших трудов усыпить их бдительность. И я не говорю о том, что время для походов в “Сладкое королевство” не самое подходящее. Точнее, совершенно не подходящее. К тому же, с твоими замашками.

“Сладкое королевство” звучит прямо как название какого-то гей-клуба, честное слово.

— Это не я, — говорю с искренним рвением, — никаких “Сладких королевств”, меня интересуют только девушки и ты. ХВАТИТ! Хватит! Завязывай. Прекращай, иначе я тебя налысо побрею, я клянусь, я сбрею тебе брови и буду есть очень много хлеба!

Блэк следит за моим яростным монологом с выдержкой человека, который пережрал магния и навсегда успокоился, а затем складывает пальцы перед собой и произносит:

— В следующий раз, я был бы признателен, если бы ко мне прислали Нотта.

— Без проблем, чувак, — говорю уже весь на взводе, — передай это пожелание в своё эскорт-агентство. И в следующий раз накидывай что-нибудь на себя, прежде чем звать к себе в комнату незнакомых девчонок, всё-таки не в деревне родился!

Я оказываюсь на полу так быстро, что даже не успеваю заметить, как перед глазами фейерверком вспыхивает узор красивого ковра. Носом прямо в ворс, лбом о твёрдую поверхность, голову буквально вдавливают, как при захвате особо опасного преступника агентом спецназа, палочку Снейпа тоже отжимают. Хорошо, что я всё ещё ничего не чувствую, правда пошевелиться тоже не могу и тело какое-то неприподъемное, сидит он что ли там на мне сверху.

— Полегче, — недовольно призываю, выплёвывая изо рта шерсть. — Ммм… Как грубо, давай, накажи меня как следует, — Тут же вырывается на свободу Гвиневра. — Только трусы не снимай! Или снимай… Чёрт!

— Ты кто такая? — Спрашивает Блэк с угрожающими интонациями в голосе. — Зачем припёрлась?

— Я – очень плохая девочка… Да я ничего, я только палочку принесла!

— Какую ещё, в жопу, палочку?

— Ну не кишечную же! — Восклицаю, чувствуя, как дышать становится сложнее, но из-за обесчувствователя хрен поймёшь, то ли это Гвиневру сейчас инфаркт хватит от перевозбуждения, то ли это меня пытаются придушить. — Палочку Снейпа! Он её потерял. В кустах. Когда твой брат его таскал на поводке. У вас всё семейство такое? С причудами? А я всегда знала, что тебе больше нравится сверху! Прости, у тебя есть скотч? Ты не мог бы заклеить мне рот?

Чувствую некоторое послабление. Повернув голову набок вижу, как Блэк отходит (надеюсь, за скотчем), матерясь себе под нос. Рывком открывает дверцу шкафа и начинает влезать в белую рубашку, а я мысленно ощущаю всю скорбь Гвиневры.

Когда он возвращается, прилично одетый, но не менее нервозный, я чуть ли не начинаю рыдать, потому что вид у него такой, как будто добра он мне желает в последнюю очередь. Так и хочется сложить молитвенно руки и завопить: только не бей, лучше обоссы!