Глава 25. Настоящие парни не дают обещаний (2/2)
Сердце у меня не то чтобы колотится, а прямо таки ебашит как сабвуфер в вишневой девятке, выдавая все признаки тахикардии. Еще немного, и меня схватит какой-нибудь инфаркт и хрен его знает, сумеет ли этот тощий слизеринский феминный дрищ пробить мне грудную клетку, вкалывая адреналин. О, боги… Почти также меня однажды напугал Марк, уснувший на моем балконе на двенадцатом этаже, где я случайно его закрыл. А ведь там даже не было стеклопакетов! Бедняге пришлось спасаться от дождя под надувной лодкой и сражаться за территорию с голубями, пока я не соизволил вернуться домой после трехдневного рейва. Он встретил меня весь с ног до головы в птичьем дерьме, но как будто бы просветленный…
Но сейчас ситуация явно перевернулась с ног на голову, и я оказался в пассивном меньшинстве.
Ерзанье на кровати даёт понять, что человек, лежащий на ней, — определенно жив. В какой-то мере я испытываю неполноценное облегчение. Как бы с одной своей стороны (с левой) мне насрать. Но с правой – немного волнительно и даже радостно.
В кой-то веки я даже благодарен за то, что у меня такой компактный рост, и я вполне себе могу красиво уместиться за тумбочкой, не подставляя никаких частей своего тела под обстрел.
Что не скажешь о слизеринце, который всеми своими локтями, коленками, длинными волосами и полами халата просто максимально тупорыло выдает свою позицию. Особенно, когда брезгливо и беспалевно начинает вытирать пальцы, запачканные пылью, о край белого одеяла. С таким же успехом олень мог бы прятаться за фонарным столбом.
— Алоис? — звучит откуда-то сверху печальный голос. — Я тебя слышал.
Смотрю на андрогина и скалюсь как сволочь. Тычу в него, мол: “Ага! А я говорила!”. И дальше жестом – большой палец поперек горла – “Хана тебе”.
Лестрейндж вылезает из своего укрытия, совершенно расстроенный, весь в каком-то подкроватном больничном соре: паутине, катышках, ворсинках бинта и ваты. В руке до сих пор кулек с нетающим льдом.
— Oh… Ridicule. C'est moi…<span class="footnote" id="fn_39531195_1"></span>
— Мне снился странный сон, — шелестит голос меланхолически грустно. — Как будто ты разговаривал с грязнокровкой… Кажется, она пыталась научить тебя каким-то возмутительным вещам… Ты называл меня «Его Высочество».
На мгновение встречаюсь глазами с Лестрейнджем. Вкладываю в свой взгляд всю тяжесть и всё своё безумие так, чтобы стало понятно наверняка: прямо сейчас, прямо в этой школе в этих готических древних стенах заключается невербальная сделка. Никакой магии, только прагматичный расчет, только здоровый грязный реализм. Что разозлит Регулуса Блэка больше: какая-то безымянная грязнокровка за тумбочкой, или извращенец, который проверяет пульс методом ощупывания гениталий.
Секунда – и зеленоглазый всё понимает. На его лице вырисовываются все эмоции человека, который пал ниже некуда, но продолжает при этом держаться с достоинством:
— Это был всего-лишь сон, mon cher, — улыбается он трогательно, нависая над кроватью. — Отвратительный ночной кошмар… Только такие и снятся в этих ужасных мрачных стенах. Будь уверен, скорее в моду войдет носить носки с туфлями, чем я дойду до такого отчаяния, что начну говорить с отбросами… К тому же… я никогда не назову тебя «Его Высочество».
— И правда… Ведь тогда мне придется тебя убить.
Что-то в этом приглушенном апатичном голосе дает мне понять, что он ведь не шутит.
— Но где Малфой?
— О, он спит, — сладко щебечет Лестрейндж, уводя разговор подальше от фаллических символов в сновидениях. — Ты же знаешь, что даже наша смерть не достаточно веская причина для того, чтобы нарушать его расписание.
Регулус Блэк отвечает понимающим продолжительным молчанием. С кровати, выпроставшись из-под одеяла, свешивается его рука. Такие же белые безжизненные руки показывают в сериалах, когда выносят труп с места преступления на носилках, и обязательно из-под хлипкой мешковины вывалится вот такая же обнадеживающая рука. Полностью и безоговорочно мертвая.
Затаив дыхание разглядываю тату на предплечье: змея, вырастающая из черепа или череп, выплевывающий змею. Еще не “Ангелы Ада”, но уже однохуйственный вайб: чернуха, атеизм, оккультный разврат…
— Мы выиграли? — вдруг вновь оживает голос.
— Да, но это было слишком рискованно! — Взволнованно отвечает Лестрейндж.
— А Поттер? Он сильно бесился?
— О, я собственными глазами видел, как в расстроенных чувствах он побил метлой статую Варнавы Вздрюченного. Но, конечно, никто ничего ему не сказал, ведь это же Поттер, и эту статую постоянно поколачивают… Ах, друг мой, пообещай, что ты больше не будешь падать с высоты ради того, чтобы выиграть какой-то варварский матч. Иначе Малфой поклялся, что заранее сломает тебе ноги перед игрой.
Так вот, значит, что… Намеренно упал с метлы, чтобы получить очки для своей команды... Нет, одна моя половина, без сомнения, испытывает вполне обоснованное презрение к симулянту, но вторую буквально мутит от идиотского слепого восхищения!
Черт возьми, это ли не называется пограничным расстройством?! Я буквально в каком-то аду! Зажат, между Содомом и Гоморрой!
Но только я собираюсь с духом, чтобы украдкой покинуть своё убежище, как голос с характерной грустинкой вновь вжимает меня в тумбочку:
— Алоис?
— Да?
— Я не могу заснуть… Всё думаю об этом кошмаре. Знаешь, мне ведь почти не снятся сны…
— Je comprends. Я понимаю. Дома я тоже иногда не могу заснуть от всяких счастливых концов. То есть, от историй о том, как кто-то совершенно возмутительно избежал неминуемой смерти или, прости Салазар, не тронулся умом после круциатуса… В этом случае, maman всегда приходила ко мне в комнату и пела:
“Маленький дементор
спит в своей кроватке…
Боггарты заснули
лёжа на боку…”
— Да, это и правда помогает…
Василиск уставший
Задремал украдкой…
Только грязнокровки
Этой ночью мрут…
Выразительной игрой бровей Лестрейндж дает мне понять, что сейчас самый лучший момент, чтобы свалить, и я тут же показываю на пальцах, что намёк понят.
И пока он отвлекает «Его Высочество» своим сомнительным пением, враскорячку начинаю уползать из-за тумбочки, медленно и бесшумно, как очень бдительная и охуевшая от всего происходящего гусеница.
Откуда-то из самых дальних и темных недр госпиталя, мигая глазами, словно ксеноном, подает мне знаки Маккензи. Кажется, она всё поняла и оценила мелодраматичность этой нелепой ситуации. Намекает, чтобы я побыстрее смывалась на нейтральную территорию. Оно и понятно – не хотелось бы будить сейчас слизеринскими воплями всю палату. А то, кто знает, чего ожидать от Блэка. Может, у него реально какой-то припадок ещё случится, помрёт, захлебнувшись собственным дерьмом. Потому что этого добра в нём полно, это понятно сразу. Возможно, оно заменяет в его организме кровь. Как бы то ни было, пацан реально жуткий, и мне что-то не очень хочется тусить где-то рядом, пусть даже Гвиневре-то, походу, это и правда по кайфу.
Больная ты извращуга, а не пуффендуйская скромница с косичкой.
Когда мне удается наконец-то скрыться в удаленном плохо проветриваемом углу за шторкой, паническое волнение начинает потихоньку отступать.
— Да что с ними со всеми не так?! — вопрошаю, глядя на то, как Маккензи кормит Джонстона анчоусами. — Почему эти парни такие… Такие…
— Ненадежные, беспечные, похотливые кобели? — вздергивает бровь Маккензи, косясь в мою сторону, и я понимаю, что ничерта до неё вообще не дошло. — Неужели ты только что это поняла, Гвен. Ах, ты еще так наивна! Что тебе обещал Винсент Моран? Сводить посмотреть, как “цветет Призрачная недотрога”? Или, может, “послушать пение лунных тельцов”? Ты знаешь, что именно они имеют ввиду, под всеми этими красивыми метафорами?! А потом, когда ты, вся такая доверчивая, неискушенная и благоухающая в своей невинности придешь в назначенное время к Жабьему омуту, чтобы “посмотреть как русалки мечут икру”, то готовься проторчать там весь вечер, и всю ночь в своих чаяниях и надеждах, а под утро Хагрид найдет тебя всю в росе и улитках, и тебе придется бессовестно врать, что ты просто собирала дождевых червей для отвара разжижения крови, и случайно задремала, и только на следующий день ты узнаешь, что про тебя элементарно забыли, променяв на кожаный мяч!
Она начинает горестно всхлипывать, а мы с Джонстоном молча и с уважением переглядываемся, словно только что стали свидетелями какой-то дикой исповеди.
— Ну, кожаный мяч не кожаная флейта, — говорю неловко, — хотя это так себе утешение…
Маккензи шмыгает носом и берет меня за руку:
— Гвиневра, пообещай мне, что никогда не пойдешь к Жабьему омуту. Никаких “наблюдений за танцами головастиков”, никаких “прогулок под молочным дождем”.
— Вот тебе крест. Никакого молочного дождя, головастиков и русалочьей икры. Знаешь я не против, если ты озвучишь весь список. Клянусь, что выучу его наизусть.
— О, Гвен! Ты обещаешь?
— Обещаю.
Она сентиментально обнимает меня за плечи, прижимаясь своей грудью, и один мой глаз жмурится, а второй беззастенчиво пялится.
Джонстон смотрит на меня с подозрительным осуждением и чирикает что-то на своем, дельфиньем.
Вот же сволочь, по-любому спалил, что все это время я украдкой скрещиваю пальцы у себя за спиной.