Глава 25. Настоящие парни не дают обещаний (1/2)
***“Мгновенный заживитель царапин” и “Немедленный осветлитель синяков” уже вступили в свою активную фазу, моментально и с неприятным тонким зудением склеивая мою разбитую губу и высветляя здоровый фингал под глазом, а Маккензи всё продолжает на одном духу, прикладывая ко лбу андрогина кусок нетающего льда:
— … и вы ведь знаете, мистер Лестрейндж, какого это иметь старших братьев, которые постоянно пытаются сделать из тебя центр Вселенной, окружают тебя всем этим безобразием, то есть, великолепием, то есть… Я хочу сказать… Один раз, они натравили на мальчика по имени Бартоломью целый выводок кротов за то, что тот всего-лишь сказал мне “Будьте здоровы!”. “Никаких мужиков, Маккензи”, — пригрозил мой старший брат, Дункан. О, у меня до сих пор сердце сжимается… А ведь Бартоломью было всего семь! Кажется, у него до сих пор что-то вроде фобии… Он боится земли… И это в Шотландии, в Северном Эйршире, на соседней ферме от нас, где вокруг одна только земля!.. Точный адрес: деревня Вест-Килбрайд, шестой дом по Мидоухед роуд. Недалеко от парка Клайд Мьюиршиел… Но вы, конечно, не вздумайте приезжать! (Кстати, мой отец обожает огненный виски Блишена). Поэтому, мистер Лестрейндж, я хочу сказать только то, что я с детства привыкла к мужскому вниманию, оно мне в каком-то смысле даже опротивело… — тут она как бы украдкой бросает взгляд в мою сторону, и в её горящих глазах я замечаю настоящий триумф. — И если вы вдруг случайно окажетесь в наших краях, именно на Мидоухед роуд, не Мидоухай – это в трехстах милях севернее, дом номер шесть, в стиле кантри с балконом на втором этаже и загонами для овец по всему периметру, то помните, что за простым фасадом скрывается неприступная и гордая душа, достойная носить фамилию Флетчер. И, чтобы вы знали, я чиста, как новорожденный феникс.
По слегка зеленоватому цвету лица и абсолютно пустому взгляду Лестрейнджа, я догадываюсь, что парень в настоящий момент переживает когнитивный диссонанс. Что-то из серии: “Когда зашел не в ту дверь”. На коленочках у него скромно лежит мой растерзанный пакет с картофелем.
Однако, Маккензи трактует шокирующее молчание, как скромное мужское смущение, и, оставив своего бледного рыцаря, оттаскивает меня за рукав в сторону.
— Гвен, тебе не стоило так самоотверженно отстаивать мои границы! — шепчет она, не обращая внимания на какую-то девочку, мирно расплывшуюся холодноватым студнем по кровати рядом с нами. — Не могу поверить, что ты ввязалась в драку только для того, чтобы не допустить этого объяснения! Но с другой стороны… Кто знает, что могло бы произойти, если бы он ворвался посреди ночи… весь трепещущий от своей страсти… Мерлин! Почему ты играешь чувствами людей так жестоко?!
Я молчу, потому что даже и не знаю, что ответить. Сложно представить кого-то менее заинтересованного в женщинах, чем этот слизеринский халатный полумоток. Да у Маккензи шансов больше замутить с профессором-укурком, чем с этим любителем красных туфель.
— Знаешь, — говорю аккуратно, — что-то не похоже, что он “весь трепещет от своей страсти”.
— Слизерин, — отмахивается Зизи. — Они там все такие. Никогда не поймешь, что на уме у этих ипохондриков... Кстати, зачем ты пришла сюда в два часа ночи, Гвен? Только не говори, что совесть тебя замучала за твою выходку днем!
Интересно, о какой именно выходке она говорит? Может быть о том, что я держался за ручки с Винсентом Мораном, или о том, как я начал петь посреди госпиталя: “Да ебись оно всё конём”?
— Вообще-то, — говорю, почти оскорбленно, — я о тебе беспокоилась.
— Да неужели? Наверное, именно поэтому один твой глаз постоянно косит в сторону кровати Регулуса Блэка с тех пор, как ты переступила порог?
Тут мне приходится проникнуться важностью палевного момента.
Если честно, я тупо надеялся, что она не заметит.
— Двойное беспокойство, тревожный невроз, — объясняю как само-собой разумеющееся. — Ничего не могу с собой поделать, когда вижу кого-то, кто рухнул с высоты шестиэтажного дома. Ведь всем нам, девочкам, это так свойственно…
Маккензи смотрит на меня своими глазами-щелочками, сложив руки на груди и поджав губы. Уже давно почуяла всё мое неумелое пиздоплетство. Уже даже открыла рот, чтобы высказать мне за все мои лживые пируэты, но тут в дальнем углу госпиталя кто-то принимается издавать резкий булькающий стрекот.
— Это Джонстон с пятого, — тут же приходит в себя Зизи, натягивая маску неугомонной заботы, — славный малый, но переборщил с имитирующими конфетами. Теперь может объясняться только по-дельфиньи.
С этими словами, она спешит на истошный зов Джонстона с пятого, кем бы он ни был, а я отправляюсь на зов своего обеспокоенного сердца, точнее, глаза, точнее… не моего, а Гвиневры, потому что тот уже засек, как долговязый андрогин со льдом вот уже целую минуту трется там, у постели Блэка, подозрительный и вороватый.
— Стоять-бояться! — громким полушепотом ору за его спиной так, что он содрогается всем халатом и чуть ли не падает на колени, взмолившись о пощаде.
Да… Нервы у всех в эту ночь на грани.
— Что же ты делаешь, хорни ты эдакий, — наезжаю на него раздраженно. — Ты думал, я ничего не замечу?!
— Я просто проверял пульс! — оправдывается тот, предательски розовея.
Внезапная злость во мне нарастает. То ли от недосыпа. То ли от трезвости. Все это смешивается, как беспощадный Апероль Шприц – опасный и коварный коктейль, потому что стоит только начать, и вот ты уже в угаре поливаешь барную стойку самбукой, поджигаешь ее и взбираешься в пылающий костер, стаскивая с себя одежду и неистово танцуя под “Гангста Парадайз”. Недосып, трезвость и гормонально нестабильная девка где-то в кулуарах сознания, которой, вполне возможно, не помешало бы проверить щитовидку. Смертоносный коктейль из токсичности и агрессии. Будь я чуть выше и здоровее, я бы уже давно накрутил этот шелковый халат на кулак и вышвырнул его в окно.
— Где ты проверял пульс?! — шиплю, сквозь зубы. — Ты что, совсем имбецил, ты что, не знаешь, что пульс проверяют либо на шее, либо на руке?
Опускаю глаза… точнее, один глаз, на кровать. Сканирую особую голубоватую бледность вен на кистях рук и темные пятна под глазами. Никакой целостной картины, только постыдные детали. Черная кудря. Умопомрачительный профиль.
— Дерьмо собачье! — рычу, сжав кулаки так, что самому стыдно.
А андрогин уже наготове. Уже ждет, как собака Павлова, что за этим моим душевным порывом последует очередное побоище драным пакетом.
— Ce n'est pas ça<span class="footnote" id="fn_39531195_0"></span>. Ты все не так поняла!
Гляжу на него обличающе и величественно, словно сама Фемида, если бы она была лилипуткой. Произношу с расстановкой и доходчиво:
— Ты трогал его член.
О, если бы люди могли молниеносно менять цвет, переливаясь всеми цветами радуги, то этот точно бы за секунду перебрал на своем лице все оттенки, от революционно-красного, до депрессивно-фиолетового.
— Mon Dieu… — лепечет, метаясь из стороны в сторону, как говно в проруби, словно ища опоры и поддержки, но мой взгляд приколачивает его намертво. — Non… Все совсем не так!
— Ты воспользовался слабостью этого спящего, ничего не подозревающего… — сглатываю — … натурала, чтобы потрогать его за член? Ты что, совсем все тормоза просрал? Что вообще в твоей голове творится? Сплошная “Голубая лагуна”? Ну всё, соевый ты либераст недоделанный, я завтра же все сообщу Дамблдору!
Он даже дышать перестает от таких хуёвых перспектив.
— Клянусь чистотой собственной Фамилии, что я не…
— Да ты хоть девственностью мамы своей клянись, — говорю, встав в позу, — но мне всё равно. Я уже записала твою фамилию кровью в своей оскорбленной памяти.
Тут его, конечно, проняло. (Я вообще заметил, что упоминание крови здесь на всех действует как какой-то особый триггер, хотя мы, слава богу, не в “Сумерках”).
Собравшись, Лестрейндж резко возвращает себе своё магическое достоинство и вытаскивает драгоценную палочку.
Как будто кого-то еще этим здесь можно впечатлить.
— Знаешь, тебе лучше отойти. “Его Высочество” ненавидит грязнокровок… Не так сильно, конечно, как я…
— Да что же такое, — утомленно вздыхаю. — У меня что, на лбу что ли написано, что я “грязнокровка”?
Секунд пять он смотрит на меня оценивающе, а затем, нервически оскалившись, выдает:
— Вообще-то да.
Вообще-то нет. Это у Гарри Поттера шрамом на лбу было написано, что он Гарри Поттер, а у Гвиневры Диллинджер лоб самый обычный, ничем не выдающийся. Конечно, может быть волшебники имеют какое-то своё нестандартное зрение, типа, как у пауков, или у тех, кто видит невидимых фестралов, и, может быть, у меня и правда на роже изложена вся моя подноготная, но, как бы то ни было, я не собираюсь терпеть дискриминацию от парня, который только что внаглую и без согласия трогал чью-то промежность, еще и называя его при этом “Его Высочество”. Оставьте всё это для китайских гомоэротических новелл с тонкими запястьями и толстыми нефритами.
Так я ему и говорю:
— Я не собираюсь терпеть дискриминацию от того, кто только что трогал парня за член.
— Да не трогал я его за…!
— Ну-у, — расплываюсь в язвительной ухмылке. — Что? Не может произнести это слово, да? Слишком естественно, слишком анатомично для такой утонченной персоны? Давай, смелее… Я тебя научу. Просто складываешь губы вот так и начинаешь с первой буквы: “Ч…”
— Нет, это выше моих сил! — дрожит он вместе с палочкой. — Немедленно прекрати!
— “Ч-л-е-н”, — произношу терпеливо по буквам, как логопед на приеме. — Как же ты собираешься жить дальше, если не можешь произнести вслух такой маленький пустяк?
“Высмеивай и злорадствуй”, — таков мой девиз в эту ночь, и я бы продолжил с удовольствием троллить аристократичного мудака, если бы откуда-то с кровати вдруг не раздался тихий и почти умиротворенный голос, ласкающий слух:
— Я что, сплю?
Наверное, мы с Лестрейнджем оба (или обе?) одновременно потеряли сознание, потому что в следующий момент я обнаруживаю себя скорчившимся за тумбочкой, а его – лежащим под кроватью.
Два горящих призрачным огнем красных глаза сверкают в мою сторону, как у кота, которого напугали пылесосом.
— Ну что, довольна?! — шипит андрогин одними губами в мою сторону, морща лицо. — Ты его разбудила!
Показываю в ответ средний палец и также беззвучно выплевываю:
— Сам виноват! Орал как резаный!