Глава 24. Вуле ву куше авек муа? (2/2)

— Ты знаешь, — спрашиваю, вкладывая в голос реальное предостережение, — у кого еще глаза разные были?!

— Dis donc… elle est toujours en vie<span class="footnote" id="fn_39492517_1"></span>, — цедит халат, с театральным разочарованием, глядя на то, как я ползу в его сторону.

А я практически ползу. Прихрамывая. Волоча пакет. Щуря один глаз, потому что он вдруг стал как-то хреново видеть. Рожа у меня в этот момент самая недобрая.

— Имя “Волан-де-Морт” тебе о чем-нибудь говорит?! — наезжаю снизу вверх совсем потеряв всякий страх и сильнее сжимая пакет. — И, кстати, по-французски я тоже умею. Вуле ву куше авек муа<span class="footnote" id="fn_39492517_2"></span>?!

Второе: воспользовавшись замешательством, обезоружить противника, въебав ему со всей дури.

Пока андрогин в полном восторге то ли от моего бесстрашного куража, то ли от моих лингвистических познаний, локтем выбиваю из его руки палочку и даю снизу такой апперкот в челюсть, что магия начинает коротить в глазах.

Отшатнувшись в сторону, он в недоумении смотрит сначала на меня, потом начинает взглядом искать палочку на полу, но я не даю ему поблажек и тут же осаживаю пакетом прямо по башке, предварительно раскрутив тот в воздухе. Убийственный маневр, достойный школьного ниндзя.

— Эй! Ты что творишь?! — орет слизеринский сучонок, пока я сосредоточенно и методично избиваю его пакетом с картошкой.

Пардон? — Удар. — Бомжур? — Удар. — Са ва?

Воспользовавшись заминкой, в которой лягушатник с мрачным ужасом пялится на кровь, которая некрасиво капает из его носа прямо на пеньюар, ногой в блейзере отшвыриваю палку в сторону, как будто пробиваю пенальти.

— Селяви епта. Больше никакого читерства. Будем решать вопрос по-мужски. Хотя, в нашем случае… Как “баба” с “бабой”.

Мои фигуральные кавычки он, конечно, не может распознать, зато отсутствие палочки разжигает в его глазах что-то древнее и первобытное. Как австралопитек, вынужденный спасать свою задницу голыми руками сражаясь с саблезубым тигром, он, воя и рыча, вцепляется мне в волосы с яростью амазонки.

Так вот, значит, как это ощущается… Прямо как тогда, когда я в первый и последний раз в жизни согласился на уговоры бывшей сделать эпиляцию полосками воска на ногах…

Но я тоже не нуб. Сцепив зубы в немом исступлении, зажигательно прописываю ему с колена в пах.

— Так у тебя все-таки есть яйца?

Он падает, словно срезанный колос, и уволакивает меня за собой, все еще остервенело царапаясь. Переворачивает на спину и, ощутив какое-то свое полное отчаяние, забыв о всех приличиях и манерах, начинает дубасить моим затылком каменный пол.

Благо под моей рукой пакет с едой. Мне хватает ловкости вытащить одну картошину и, словно булыжником, зарядить прямо в висок слизеринского уебка.

Еще пару минут мы молча и даже старательно, почти вдумчиво, лупим друг друга самыми грязными и неиллюзорными методами, как две барахтающиеся на полу мартышки, пока я наконец-то не забираюсь сверху и не обрушиваю картошку прямо в рожу блаженного говнюка.

— Это тебе за “ничтожество”.

Бью, а он только лениво отворачивается и поджимает губы.

— Это за поезд.

Черт… Почему мне начинает казаться, что ему это даже нравится?!

— А это, — говорю, размазывая печеную картошку по физиономии, — за блядского дракона.

Продолжать у меня нет сил, поэтому, падаю рядом.

Становится так тихо, что слышно только как мы глубоко и основательно дышим, как после марафона.

— За какого еще дракона? — спрашивает андрогин, вытирая со щеки картошку и равнодушно сбрасывая её на пол.

— А ты не догадываешься, мистер “красный идет к моим туфлям”? — достаю из пакета мятое вареное яйцо и горестно кривлю рот.

Ну вот. Маккензи даже жрать будет нечего.

— А… Так это была ты? В шлеме. — Из его голоса выветрилось всё жеманство. — Не бери в голову. Ты просто подходила под описание.

— Под какое еще описание?

Он молчит, а я думаю: как хорошо иногда вот так вот просто выплеснуть пар где-то в холодных пустых коридорах древнего замка, где свищут ветра и никому нет дела до того, что ты устроил мордобой прямо под дверьми госпиталя с каким-то травести. Всю тревогу и беспокойство как рукой сняло. Никаких мыслей о Блэке. Да я как заново родился. Прямо таки пересмотрел свои приоритеты.

Или это Гвиневра внутри меня просто бахнулась в обморок от такого представления?

Как бы то ни было, достаю из пакета остывшую и помятую картошку и откусываю смачный кусок. Все-таки, этот пиздюк в халате заставил меня потратить уйму калорий.

— Описание самое minimaliste, — наконец-то отзывается андрогин. — Пугало. Воняет.

— Да там все подходили под это описание! — возмущаюсь. — Была жара. Все воняли! А эти чудовищные жаропрочные доспехи? Покажите мне этого дизайнера, наверняка это тот же самый чувак, который придумывал костюм брони имперских штурмовиков из “Звездных войн”.

— C&#039;est terrible<span class="footnote" id="fn_39492517_3"></span>, — фыркает слизеринец. — Они до сих пор используют материалы, которые устарели еще в шестнадцатом веке. Ведь кожа в них совершенно не дышит. Как будто не изобрели арамидных тканей и огнеотталкивающих чар…

— Да какая кожа! Мне тупо нечем было вздохнуть. А этот шлем, который невозможно снять, не вывернув себе шею? От подкладки пахнет, как от козлиной жопы, забрало вечно заклинивает, ни пизды не слышно… Но с другой стороны, если бы не этот костюм, то меня бы прожарили как филе-миньон.

— Забавно.

— Если ты считаешь это забавным, то тебе бы не помешало обратиться к психотерапевту.

Размазывая кровь по кружевному белому платочку, потрепанный, но все еще изысканный в своей побитости пацан проверяет, не сломан ли у него нос, и болезненно куксится. Рожа его с игривой родинкой, расписанная всеми оттенками красного, уже не кажется такой возбуждающей.

— Я искал кое-кого, — заявляет он, аккуратно складывая платочек. — Кое-кого с Пуффендуя.

— Надо же. И кого же?

— Девчонку. Которая была на огородах.

— Знаешь, мы буквально живем на огородах, — тщательно пережевываю сухую картошку с самым невозмутимым лицом. — Поэтому, ценю твой ход мыслей. Если нас нет на уроках и мы не спим, значит, стопудово мы на огороде. А что она, собственно, сделала?

— Видишь ли, — выразительно моргает он в мою сторону. — Одному моему хорошему… другу был нанесен самый отвратительный и самый грязный удар…

Картошка застревает у меня где-то в горле и мне приходится прикладывать неимоверные усилия, чтобы никак не выдать себя какой-нибудь палевной мимикой.

Силой воли продавливаю крахмальный ком в пищевод.

— Вот как, — говорю, откашлившись. — Просто жуть.

— Ты не знаешь, кто бы это мог быть?

Хм… Действительно, кто бы это мог быть?

— Это полюбому Фэй из восьмой.

Он смотрит пристально, а я в ответ смотрю с такой же честной, буквально младенческой искренностью в глазах, словно других вариантов и быть не может. Бедный пацан и не догадывается о моей изобретательности и коварстве.

Ведь Фэй на самом деле из девятой.

— Фэй из восьмой, — повторяет халат, удовлетворенно.

— Да, именно, — поддакиваю. — Ты её узнаешь. Мутная девица… С ней нужно быть начеку. У нее в голове всякое, — кручу пальцем у виска. — Если ты меня понимаешь. Если кто и мог с Пуффендуя отмочить что-то незаурядное, так это она. Про себя мы её называем “Возмутительная Фэй”.

Лицо андрогина тут же озаряется самодовольной и пиздец какой жуткой улыбкой. Как сказал бы Марк: “Прямо распутинской”. Глаза зеленые-зеленые, как два сверкающих криптонита. Кровь на губах, прямо как смазавшаяся помада. Еще немного, и он бы наверняка чудовищно захохотал, как Дракула, но тут в глаза нам ударил резкий свет и мы, жмурясь и стоная поползли в тень. Просто два упыря, вымазанных в крови и картошке. Грязные, потрепанные, один в халате, другой с рваным пакетом. Точь-в-точь бомжи под железнодорожным мостом с попойки.

— Святой Мунго! — раздается над нашими головами испуганный возглас Маккензи. — Что здесь произошло?!