Глава 16. Собираемся готовить нелегальное варево из говна и палок, пока улыбчивый профессор попивает свой дарджилинг (1/2)
— Слушай, а твоя фамилия, случаем, не Снегг?
— Нет.
— Тогда забей.
***
Всем привет, меня зовут Давид Эрман, прямо в этот самый момент я занимаюсь черт знает чем в одном из подвальных помещений Хогвартса, которое, как я понял, совмещает в себе подпольную лабораторию и кулинарные курсы.
Мой образ на сегодня: оригинальная деревенская школьница с пикантным ароматом дымка. Юбка в складочку до колена, кокетливые колготоны с начесом, засраная рубашка фасона “папе уже мала”, галстук вполне сгодится, чтобы на нем повеситься, пальцы и ногти выглядят так, как будто меня похоронили заживо, но я успешно выкопал себя из могилы, разъебенив при этом гроб.
Наверное, поэтому мой новый знакомый (парень, которого я окрестил про себя “химиком”) первое время держался от меня на приличном расстоянии и старательно делал вид, что меня не существует. Хотя один раз он все-таки спросил: “Что это за запах?”.
Я поднял руку и понюхал подмышку:
— Крепкий девичий пот. И драконы.
Сегодня мой первый учебный день и я рассчитывал провести его тихо, незаметно, сосредоточенно пиная хуи за задней партой и не отсвечивая, однако, все сложилось максимально непредсказуемо. Как я понял, уроки в Хогвартсе – это что-то вроде учений на полигоне для армии морских котиков США. Я в душе не ебу, к чему эти ребята готовятся, но программа у педсовета радикальная: драконы, эксперименты с запрещенными веществами, генетические опыты над животными, суровые наказания за нарушение дисциплины. Социальный пакет – ни о чем. Преподавательский состав – сплошь какие-то старперы с Альцгеймером, лишенные чувства прекрасного.
Я с ублюдочной тоской вспоминал свои дни в нормальной средней образовательной школе, где в коридорах пахло сырыми половыми тряпками, а из столовки всегда тянуло стойким ароматом жирных котлет. Во времена моей молодости все было понятно и прозаично: звенит звонок, входит учитель, ты встаешь. Потом спишь с открытыми глазами, пока биологичка показывает фильм про инфузории туфельки. Вместе со всеми бежишь на обед, как будто тебя вечность морили голодом. Скучная повседневщина, но ты хотя бы уверен в том, что после вычислений квадрата гипотенузы ты не окажешься в госпитале, а потом тебя не отправят на исправительные работы как какого-то провинившегося аморального мудака.
Здесь я даже не уверен, что вообще сегодня доберусь до своей комнаты живым. Нет гарантий, что меня не сожрет оборотень, или я не пизданусь с летающей лестницы – очередного гениального изобретения прогрессивных архитекторов. Даже сейчас в этом кабинете говноварения я окружен какой-то ядовитой чертовщиной, которая в любой момент способна меня убить.
Вот, например, когда я заприметил огромный бутыль и украдкой вытащил его из шкафа, а затем откупорил пробку и принюхался, слизеринский парнишка среагировал незамедлительно. Я и моргнуть не успел, как он выхватил палочку и заорал:
— Остолбеней!
Я заткнул пробку обратно и уставился на него.
— Мог бы просто попросить поставить на место, — мой голос выдавал крайнюю степень заебанности. — Зачем кричать? И вообще, что это? Выглядит как ром, пахнет как ром и в бутылке из-под рома?
Он смотрел на меня не моргая. Затем на свою палочку. Затем снова на меня. Пробормотал: “Очень странно”.
— Да, — подтвердил я, — не то слово. «Странно» – это еще очень мягкое описание для всего этого консервированного дерьма. Вон там, например, жабьи бородавки. Зачем? Что за жестокое обращение с животными? За это средневековый гринпис бы точно сжигал.
Парень подошел, отобрал бутыль и поставил его на верхнюю полку так, что я со своим ростом мог только беспомощно смотреть на него как ребенок, у которого отобрали вкусняшку.
— Это Уидосорос, — снизошел он до объяснения. — Моментально действующий яд. Самый опасный в этой комнате.
— А вот это? — показал я пальцем на кучку горошин. — Овечий кал?
— Дремоносные бобы.
— Густо-фиолетовое, наверное, свекла?
— Лирный корень.
Все в этом жутком кабинете было не тем, чем казалось. Даже я.
Однако, химик ориентировался в этом хаосе как школьник в ютубе – буквально не глядя. Бутылки, пробирки, флаконы кружили вокруг него и танцевали, словно заколдованные чайники и сковородки в “Красавице и Чудовище”.
Поначалу мы не ладили, но потом сошлись на почве общей нелюбви к Поттеру. Стоило мне только сказать, что Поттер — козлина, аура вокруг слизеринского подземного чувака сразу же поменялась. Видимо, вспомнив, что со мной можно разговаривать не только посыланиями в жопу, он спросил:
— Что он сделал?
— Назначил мне гребаное наказание, вот что! И это после того, как мне пришлось рисковать жизнью и отвлекать на себя взрослую драконью особь… Оттаскивать ее от учеников буквально за хвост! — я жаловался как самая натуральная девчонка. — Клыки, гребень, глаза размером с баскетбольные мячи… Одна царапина и ты труп! Эта стерва устраивала фаершоу, как на концерте Рамштайн, просто чудо, что мне вообще удалось выбраться из этой заварушки… Полдня врачи буквально боролись за мою жизнь! А потом я прихожу в себя, чуть ли не возвращаюсь с того света, и что я узнаю? Что, видите ли, долбаный староста Хогвартса впендюрил мне долбаную отработку за «нарушение регламента и побег с урока», как какому-то лоху, который сбежал с физры покурить за гаражами!
Он понимающе усмехнулся:
— Это в духе безгрешного Поттера.
— Он мне не нравится. Вот что, — заявил я. — Весь такой с виду приторный, правильный, как ебучий прихожанин церкви Добрых Дел и Охуенно Невинных Помыслов. Но чувствуется, что с гнильцой.
Пацан злорадно хмыкнул. Бутылки и котелки вокруг него залетали еще бодрее и как будто бы радостнее. В приступе вдохновения он создал маленькое торнадо и отправил его наводить вокруг чистоту.
Пока творилось клининговое беснование, я расхаживал, поглядывая по сторонам в поисках рябиновой.
— Не шатайся без дела, Грейнджер. Займись приворотными зельями и настоями. Отрабатывай свои часы.
“Вот оно!” — подумал я.
Лед основательно тронулся, а стремительное течение понесло меня прямиком к шкафам с разноцветными бутылками. Теперь я мог официально и не таясь заниматься своими темными делишками.
Приворотные зелья сразу бросались в глаза. Причем, в прямом смысле слова: целующееся зелье выпячивало губы, флиртующее зелье похихикивало, очаровывающее зелье выстреливало каждые пять секунд залпом вонючих блесток.
От шкафа так и таранило какой-то любовной хуетой, чем-то сладким с налетом бабушкиного парфюма, облачно-розово-развратным как приглашающие вывески секс-шопов.
Я взял в руку флакон с возбуждающим зельем, и вдруг откуда-то из склянки раздался вульгарный соблазнительный голосок: “Привет, плохой мальчик!”
Ошалев от проницательности этой бадяги, я, не раздумывая, сунул ее в карман вместе с пузырьком “Подави стыд” — тупо понравилось название.
Краем глаза покосился на мрачного пацана, но тот активно занимался какой-то цирковой шляпой. То есть реально старым черным цилиндром из которого фокусники обычно достают кроликов за уши. Он засунул в него руку чуть ли не по плечо и пытался нашарить что-то. Выражение лица у него было серьезнейшее, как у алкаша, который пытается найти заначку. Чтобы никто его не палил, он отгородился стулом, но я все равно разглядел конверт, показавшийся из шляпы. Пацан тут же спрятал его в мантию с такой искрометной скоростью, что сразу стало понятно: тут замешана какая-то уголовщина.
«Что это? Наркота? Гейская переписка?» — подумал я. Но решил на всякий не лезть не в свое дело и сосредоточился на собственной не менее безнравственной миссии.
Если в любовных зельях царила атмосфера столичного клуба вперемешку с лав-отелем, то в настоях, на которые я возлагал большие надежды, оказалось все совсем уныло.
“Экстракт бадьяна”. “Корневища валерианы”. “Настой аира обыкновенного”. “Настойка растопырника”. “Отвар полыни”...
Где медовуха, хреновуха, рябиновая в конце-концов?
— Что это вообще за гомеопатия? — не выдержал я. — В бабкиной аптечке и то полезного больше найдется. Что мне со всем этим делать?
— Рассортируй по сезонам сбора для начала, — недовольно отозвался парень.
Окей. По сезонам сбора. Просто зашибись. Кажется, это была моя последняя уцелевшая нервная клетка, потому что я так и сказал:
— Да откуда мне знать эти чертовы сезоны?! Вообще в чем смысл всей этой ритуальной хрени, зачем устраивать из простого сбора гербария целый церемониал? Нет, этот папоротник должен быть собран именно в ночь всех святых между третьей и четвертой секундой при первой звезде, а вот этот лопух активируется только после того, как на него помочится девственница... Кто-то реально верит в то, что это как-то влияет на вкус этой ботвы? Добавляет ей магической изюминки?
Пацан подошел ко мне и вытащил из шкафа пузырек с раствором насыщенного цвета ржавчины. Ногтем сковырнул пробку, резко схватил меня за руку и без лишних слов облил жидкостью мою ладонь. Я и возбухнуть не успел, а он уже начал читать лекцию:
— Ты знаешь, Грейнджер, почему первым делом после того, как случайно пролил на себя экстракт борщевика, следует немедленно уйти в темное место от источника света? Нет. Ну разумеется. Дело в том, что псорален делает кожу невероятно чувствительной к ультрафиолету и вызывает ожог тканей второй степени. Сначала кожа воспаляется, потом появляется чудовищный зуд, а затем кровавые язвы и гнойные волдыри, от которых хочется содрать мясо прямо до кости. Опасна даже малая капля размером с глаз улитки.
— Ебать ты психопат что ли?! — я выдернул руку и с ужасом уставился на свои дрожащие, облитые каким-то едким дерьмом, пальцы. — Я уже чувствую! Это оно! Это зуд! Посмотри… Кожа уже шелушится! Сделай что-нибудь!
— Даже если применить исцеляющее средство от ожогов, — говорил он издевательски медленно, — то после все равно останутся уродливые шрамы и рубцы, от которых не поможет даже магия, прямо как при царапинах, оставленных оборотнем.
Я тыкал рукой прямо в его равнодушную рожу и орал, чтобы он срочно меня исцелял нахер.
— По этой же причине, — продолжал он, глядя как я прыгаю вокруг, словно обезьяна, — не стоит собирать диктомантус при полуденном солнце. Фуранокумарины в его соке могут попасть на кожу и “сбор гербария” превратится в мучительную пытку. Лично я рекомендую собирать его в максимально темное время. Безлунное. Это не ритуалы, Грейнджер. Это техника безопасности. И прекрати орать. Это всего лишь настойка календулы.
Он быстро развернулся и пошел обратно к котлам, оставив меня отходить от приступа истерики.
Сердце у меня долбило прямо в ребра. В руке как будто все еще ощущалось какое-то необъяснимое жжение и покалывание. Перед глазами набухали гнойные пузыри. Мысленно я посылал все к черту.
И в этот самый момент меня вдруг осенило.
И тогда я обернулся в его сторону и спросил: “А твоя фамилия, случайно, не Снегг?”
— Нет.
— Тогда забей.
— Почему ты спрашиваешь, Грейнджер?
— Просто, — говорю, — ты похож на одного парня… По нему, типа, все девчонки у меня в классе сохли.
Он оборачивается и смотрит на меня с таким внимательным недоверием, как будто проверяет не сошла ли я с ума.
— Да, ничего не говори… — как бы соглашаюсь я с тем, что звучит и правда бредово.
А потом мне вдруг становится грустно. Такая чисто пацанская обида за всех недооцененных изгоев, которым не повезло выиграть генетическую викторину. Я сам когда-то был вот таким же долговязым дрищом без пальцев, но зато с прыщами. И я говорю:
— На самом деле я понимаю, какого это.
Наверное, он в этом и не сомневается.
— Знаешь, — продолжаю, — как бы печально это ни звучало, но феминность вставляет только малолеток. Созревшим девчонкам нравится чувствовать себя защищенными, поэтому, они в восторге от мышцы. Вот тебе мой совет: начни набирать массу, и всем будет плевать на то, что у тебя задротская прическа. Можешь даже носить ободок-пружинку, гарантирую, это сразу придаст тебе самости в глазах телочек. Конечно, эктоморфу вроде тебя будет проблематично нарастить мясо, поэтому, придется питаться раз шесть-семь в день. Желательно побольше белка, кальмаров там, куры. Кардио будет малоэффективно, поэтому, начни с отжиманий. Масса не наша сильная сторона, зато добьешься рельефности. Могу составить программу, кстати. И отрасти бороду. Мне помогло.
— Грейнджер, ты что, напилась морочащей закваски?
— Вот Поттеру, — специально говорю громко, чтобы отвлечь внимание на общего врага, — даже стараться не приходится, чтобы выглядеть круто! Чертовы мезаморфы, им хоть жри, хоть не жри — всегда будут в лучшей форме. Не сомневаюсь, девчонки за ним выстраиваются в очередь. Ведь он же самый популярный парень в школе…
— Есть кое-кто популярнее.
— Правда?
— Видимо, ты никогда не была на матчах по квиддичу, — он оборачивается с узнаваемой кривой ухмылкой. — Хотя, я совсем забыл, что ученики Пуффендуя обычно наблюдают за игрой из окон госпиталя.
— Почему слизеринцы такие токсичные?! — не выдерживаю.
— Что значит “токсичные”?
— Это значит – ядовитые.
— Как ядовитая тентакула?
— Да хер его знает как кто… Как борщевик или как тентакли…
— О, тогда у меня встречный вопрос, — поджимает он губы, — почему все пуффендуйцы бестолковые бесполезные недоумки со всеми признаками шизофрении? Безумие это что, ваша отличительная черта? Откуда ты, Грейнджер?
А вот такого вопроса я не ожидал! Подстава из подстав, нужно что-то срочно сообразить, но не правду же ему говорить в конце-концов! Нужно что-то такое чисто британское, традиционное, но нереальное при этом…
И я блею с тупой улыбочкой как последний дегенерат:
— Из… Шира...
— Из Йоркшира? — удивляется он.
— Ну, типа того…
— И как там поживает Шемблз?
Бля, а это еще кто?! Какой-то препод? Или студент, которого типа все тут знают, типа, единственный из Йоркшира?
— Да нормально, — говорю, — поживает... Дай бог ему здоровья. Передавал всем привет. Вообще-то я редко с ним вижусь. Мы типа на разных концах города живем…
Ну все, пиздец, кажется, новость о здоровье Шемблза ему совсем не заходит, как будто он лично его до этого год борщевиком поливал. Иначе, какого черта он на меня так пялится?!
— Я ошибся, — произносит он, все еще таращась на меня как на восьмое чудо света. — Это не безумие. Это банальный идиотизм.
А вот это сейчас было обидно.
— Окей, давай, умник, — подскакиваю, — очень легко оскорбить слабую беззащитную школьницу, которая вряд ли сможет тебе ответить! Я заметила, что в Хогвартсе вообще с этим туго: насилие, буллинг, нарушение чужих границ, дискриминация. Тебе бы следовало поучиться тому, как следует разговаривать с девушками, слизеринский ты ханжа! У гребаного Поттера!
Ой-ой, кажется, я нанес ему удар по самые тентакли… Он молчит, но молчит уже не как пубертатная язва, а как человек, который очень болезненно осознает всю свою ущербность. Может быть, ему не впервой слышать подобные наезды в свою сторону? Проблемы с девушками? Неразделенная любовь?
— Наверное, ты права, — ему явно нелегко говорить что-то подобное глядя на кого-то вроде меня, поэтому, он отворачивается. — Я сказал лишнего.
— А извинений, я так понимаю, не будет?