Глава 15. Наказан по полной программе (1/2)
Сентябрь, 1977
Всем привет, меня зовут Давид Эрман, шесть футов и пять дюймов сплошной гетеросексуальности, брюнет, бородат, космат, пиздоделен, социально активен как одиннадцатиклассница, обожаю пепперони и не пью до заката, как Хемингуэй, поэтому, просыпаюсь обычно где-то в районе восьми вечера. Моя характерная особенность: безупречный трехочковый в стиле Джеймса Хардена<span class="footnote" id="fn_38392640_0"></span>, быстрый метаболизм, отсутствие двух пальцев на руке, прокачанная трапециевидная мышца, крепкие ягодицы баскетболиста и улыбка сутенера. Моя любимая модель очков – классические вайфаеры от Рэй Бан. Мой типаж женщин: высокие, спортивные блондинки с калифорнийским загаром, лицом Марго Робби и телом Марго Робби.
Будучи увлеченным художником (Марк бы сказал «бездельником»), я привык видеть мир под разными углами.
Вот, например, сейчас я вижу его как бы из самой задницы Ворнер Бразерс. Навожу фокус крупным планом на самый, так сказать, эпицентр событий. Все это выглядит так, как будто я пробрался через ширинку какого-то пространственно-временного континуума и вылез с изнанки в виде шестнадцатилетней обыкновенной британской школьницы с неправильным прикусом, рыжинкой в волосах и голодными глазами, как у девчушки в рекламе хлеба «Bread's better 'cause it's fresher in Cellophane».
Как я к этому отношусь?
Скажу как есть, не таясь: бритье ног, это та еще поебень.
Кроме этой плюс-сайз-гендерной метаморфозы, судьба, видимо, решила отомстить мне за то, что в детстве я прогуливал уроки чаще, чем ходил в магазин за хлебом, поэтому теперь я буквально, блять, живу в школе.
В долбаном, мать его, Хогвартсе.
Почему не в “Звездных войнах”? Почему, блин, не в “Терминаторе”? Да хрен с ним, я согласился бы даже на “Безумного Макса”, но Хогвартс? В какой момент кто-то решил, что я — тот самый человек, который спокойно вывезет все это детское фэнтези? На уроках я обычно только и делал, что создавал шедевры в духе импрессионизма из налепленной под партой жвачки, и доводил химичку до истерики, экспериментируя со спиртом, горелкой и приправой для доширака, но это было хотя бы весело. Здесь же мне приходится постоянно получать пиздюлей то от дракона, то от каких-то слизеринских принцев, то от зверолюдей, то от своих соседок.
А сейчас вот, например, меня вообще отправили “отрабатывать наказание”.
— Какое еще, блин, наказание? Кто его назначил? — спросил я, когда меня вытолкали из госпиталя, всучив в руки обгоревший шлем, подпаленный галстук и найки.
Фэй, Маккензи и Мерлин отвечали по очереди:
— Староста Хогвартса. Поттер.
— А еще снял пятнадцать очков с Пуффендуя!
— У нас уже минус тридцать пять.
Я вытаращился на них:
— Да за что?!
— За нарушение регламента и побег с урока, — растерянно объяснила Сэм.
— А ничего, что нас с Мерлином чуть не прикончил дракон?! — заорал я, резонируя своим девичьим голоском от больничных стен. Страшно хотелось запустить шлемом в окно. — Дракон, мать его! Не мини-пиг, не миленькая черепашка!
— Гвен, в чрезвычайной ситуации ученики должны…
— Да класть мне на это!
Я был зол, но что еще хуже, я был трезв. Все перед глазами отстойно стабилизировалось от этой гнусной трезвости, меня накрыл настоящий коллапс обострившихся чувств.
— Я хочу тебе сказать, Сэм, — я приблизился к ней так, что нас никто больше не мог слышать, притянул за галстук и принялся беспорядочно шептать в ухо, — у меня страшная засуха. Просто хочу, чтобы ты знала. Моя кровь еще никогда не была так чиста, лет с тринадцати… Знаешь, на что это похоже? Как будто отходишь от наркоза после авиакатастрофы посреди цирка с конями... Проблема в том, что я сейчас всё соображаю, и это меня звездец как пугает. Реальность наваливается на меня. Иисусе, да тут рядом со мной валялась девка без головы!.. Я все еще думаю… Что если это какое-то прогрессивное лечение, новый метод какой-нибудь вонючей расстановки, детоксикация… Меня сейчас нехило потряхивает, говорят, это у всех на рехабе случается. Все это нелегально. Вот что. Мне нужно попробовать сбежать отсюда. Они не смогут держать меня здесь вечно. Раздобудь мне темные очки, худи, пожрать, карту местности и немного кэша, желательно наличкой…
— Гвен, это всего-лишь отработка у профессора Слизнорта! Он хороший. Не нужно никуда бежать.
Значит, она с ними заодно, — такой я сделал вывод. Я еще сам не понимал, с кем “с ними” — с Большим Братом, с теневым правительством, стартапами от Эппл, или тайным мальтийским орденом, — да это было не так уж и важно, — чутье, обострившееся вместе с паранойей, подсказывало, что без высших сил здесь не обошлось.
Саманта и все остальные переглянулись так, как будто обменялись одной единственной мыслью: “ПТСР”. Судя по лицам, они вообще ни черта не понимали из того, что творилось в моей башке, но выглядели сочувствующими, как шайка санитаров.
Короче, я решил временно держаться от них подальше. Поменьше распространяться о своих проблемах. И еще, возможно, найти школьного психолога.
Сейчас вечер того же дня, который начался с колготок-снеговиков и все еще никак, блять, не закончится. Под глазами у меня синяки. Уголки рта грустно опущены. С волос сыпется песок. Я выгляжу как персонаж кинговского хоррора: угрюмая девочка, которая похитила кей-поп айдола и держала его в хлеву, записывая страпоновые тиктоки. Теперь она прибыла в колонию для несовершеннолетних преступниц и удивляет своим вопиющим хладнокровным спокойствием.
Все золото и весь свой лут я успел спрятать в туалете госпиталя, воспользовавшись старой знакомой – девушкой с бессонницей. Надеюсь, никому не приспичит заглядывать под крышку сливного бачка, которую я чуть не наебнул, пока пытался сдвинуть, словно надгробную плиту.
Из госпиталя, где я провалялся почти полдня, меня отправили прямиком на минус первый этаж. Они называют это “подземельями”, но никакой земли здесь нет. Просто немного стремнее и темнее, чем во всех остальных частях замка, в которых мне удалось побывать.
Когда в подвальном полумраке прямо перед моим носом открывается дверь, и по глазам бьет до усрачки яркий свет, я слишком резко отшатываюсь и тихо матерюсь.
— А! Вы, должно быть, мисс Дирингбелл? — спрашивает голос из дверей.
— Да, — говорю. — Она самая. А вы профессор Слизрот?
У мужика в дверях такая улыбка, как будто он переборщил с пластическими операциями. Она не сходит даже тогда, когда становится очевидно, что я его конкретно напрягаю одним своим фактом существования. Одет он как и любой препод в каком-нибудь пафосном Оксфорде — твид, клетка, костюм-тройка. Дремучая латынь. Сплошная филология. Часы на цепочке.
— Вы вовремя, — говорит он, продолжая улыбаться. — Как раз успеете закончить до утра.
Что значит “до утра”?
Открывая дверь широким жестом, профессор пускает меня в кабинет, и я застываю на месте, как от удара бейсбольной битой по голове. Все, что я могу произнести, это…
— Твою ж мать…
Такое чувство, что перваки с факультета “технология общепита” решили устроить вписку в бабушкиной однушке, которая закончилась ритуальной поножовщиной. Это просто какой-то гастрономический разъеб. Разделочные доски в ошметках, котлы в дерьме, ножи в крови, на стене сочные пятна борща, веточки укропа и, возможно, кусочки мозгов. В банках на столах закатки сомнительного происхождения: маринованные глаза, законсервированные щупальца, какие-то сверчки, тараканы, змеиная кожа и прочая блевотня, от которой у меня неприятно подступает к горлу.
По доске за кафедрой очень медленно стекает что-то зеленое, привлекая к себе внимание нечеловеческим стоном.
Судя по халтурным красным разводам под ногами, после зверского убийства трупом здесь пытались помыть пол, но бросили эту бесполезную затею, и теперь покойник валялся на одном из столов, сложив руки на груди и по-мертвому безразлично уставившись в потолок.
— Что здесь произошло? — спрашиваю у профессора-улыбашки. — Снимали кулинарную оргию? Уничтожали санкционные продукты?
— Нет-нет, — рассеянно посмеивается профессор. — Просто первая практика у первогодок с Гриффиндора.
— Вы бы их предупредили, чтоб закусывали в следующий раз…
Пока я, скривив рожу, рассматриваю неаппетитный маринад, откуда-то из под стула выкатывается котел, выпускает шесть пар мохнатых паучьих лапок и начинает бежать, поскальзываясь на разводах плохо смытой кровищи и расплескивая желтое вонючее содержимое.
— Срань Господня! — чуть ли не запрыгиваю на руки преподу. — Что это еще за хрень?!
Профессор Слизнорт реагирует медленно и неповоротливо, как престарелый жираф.
— О, должно быть, это удирающее зелье, — наконец-то достает он свою гребаную палочку. — Импедимента!
Котел спотыкается, заваливается на бок и с грохотом летит в стену, окатив край брюк профессора и мои ноги желтым.
— Ну просто зашибись, — ворчу. — Это были мои последние колготки.
— Ох, ничего страшного, это всего-лишь яд глизня, рябиновый настой и кровь саламандры… Просто используйте чистящие чары.