5/План (1/2)

Спустя несколько месяцев после свадьбы, Алисента узнала, что беременна. Ей было тревожно, но вместе с тем в ней зародилось чувство радости — внутри неё росло живое существо, её ребёнок. Она поспешила осчастливить мужа, Алисента желала добиться его расположения, и думала, что эта новость сблизит их. Она вышла от него и моментально разрыдалась. Он даже не поднял глаз от бумаг, когда она говорила с ним. «Хорошо, я понял. Следи за своим здоровьем внимательнее.» — что-то в этом духе пробормотал король.

Вскоре слухи дошли и до Рейниры. Принцесса была в ярости.

— Плодовитая овца! Я надеюсь, что она не разродится и лопнет вместе со своим выродком! — поделилась Рейнира своим мнением с Маргери.

— Тебе не о чем переживать, любовь моя. Ты наследница, вряд ли Наш Король, изменит свое решение. Я слышала, что Алисента выскочила вся в слезах, после того как сообщила о беременности. Мне кажется, что это хороший знак. — девушка коснулась плеча принцессы.

Беременность не тяготила Алисенту. Не было тошноты или каких-то других проявлений, за исключением того, что от месяца к месяцу её живот становился все больше. Этот факт также злил Рейниру. Она помнила, как страдала её мать и ненавидела Алисенту, за то что та не страдает.

Когда настало время родов, то все прошло как по маслу. Мальчик. Услышав это, Рейнира лопнула рукой бокал с вином. Делать было нечего, обычай требовал поздравить мачеху. Облачившись в чёрное, Рейнира явилась в покои Алисенты, заслужив добрый десяток неудовлетворительных взглядов, в том числе от отца.

— Рейнира, это твой брат — Эйгон. — проговорил король, протягивая ей шевелящийся свёрток. Рейнира поморщилась, но быстро совладав с собой натянула улыбку.

— Он прелесть. — Рейнира играла как могла. Потом она повернулась к Алисенте. — Я поздравляю вас, королева Алисента.

Она наклонилась к ней, обнимая и прошептала ей на ухо — Желаю тебе, чтобы это был твой последний ребёнок, королева-овца.

После этого Рейнира удалилась, довольная собой.

Зайдя в покои, Рейнира вышла из себя. Она швыряла вещи и грязно ругалась. Она не понимала, как её отец мог променять её мать на овцу. Не понимала почему её мать поплатилась жизнью, пытаясь подарить наследника королевству, а Алисента была полна сил.

В дверь постучали. А после показалась голова Маргери.

— Заходи. — Рейнира потянула её за руку.

— Как ты?

— Я в бешенстве. Теперь у меня есть брат. Он едва успел родиться, ничего не сделал мне, а я уже его ненавижу. От этой твари просто не мог родиться нормальный человек. Она обязательно воспитает его по своему образу и подобию. Они будут пытаться навредить мне. Я пожелала ей, чтобы это был ее последний ребенок. Видела бы ты её рожу» — Рейнира рухнула на кровать, раскинув руки в стороны. Маргери села на неё сверху.

— Они ничего не сделают, любовь моя. — она прильнула к губам принцессы.

После смерти любимой жены Эйммы Визерис начал чувствовать, как его тело гниёт изнутри — не метафорически, а буквально. Король мучился совестью, и эта совесть была хуже любой язвы. Ему казалось, что именно он убил свою королеву: годами, приказами, молчанием, страхом перечить традиции и советникам. Он вспоминал, сколько боли она перенесла за годы жизни рядом с ним, сколько раз он смотрел на неё и видел усталость, но выбирал не видеть. И последнее, что он удосужился сделать для неё, — разрешить её убить, подписать её смерть ради жизни наследника, который умер следом, будто сам отказался жить ценой матери.

Эта мысль не давала ему сна. Она грызла его по ночам, душила по утрам, сопровождала в каждом шаге по коридорам Красного замка. Он был королём — и одновременно человеком, который не имел права на прощение.

Молодая Эймма была настоящим лучом солнца. Весёлая, задорная, небесно красивая, она смеялась так, что стены Красного замка будто оживали. В ней было что-то от весеннего цветения: хрупкое, светлое, обречённое. В тринадцать лет трудно представить, что именно от тебя требуется, когда ты — не просто девочка, а инструмент династии. Ей хотелось летать и смеяться, кружиться в танцах, читать истории о подвигах и дальних землях, но её отправили к мужу, потому что Короне требовалось только одно — наследники.

Визерису она понравилась сразу. Даже тогда, когда ей было одиннадцать, а ему шестнадцать. Он ухаживал неловко, по-мальчишески, дарил подарки, засыпал её комплиментами, будто пытался убедить самого себя, что всё происходит правильно. Он был молод, изголодан по любви и теплу, и когда их союз стал плотским, он старался быть нежным, старался сделать всё «как надо», будто ласка могла искупить сам факт того, что она ещё не была готова к этой жизни.

Юная дева быстро перестала бояться мужа. Им говорили, что союз удачен. Первые шесть лет беременность не наступала, мейстры списывали это на возраст, на ранний брак, на «естественные причины». Пару это не тревожило: у них было время, которое они проводили вдвоём, поездки, прогулки, дурачества, смех. Они любили друг друга так, как умеют любить те, кому ещё не сломали позвоночник долгом.

К двадцати годам её живот округлился неожиданно — почти одновременно с тем, как Визериса объявили наследником трона. События словно сговорились. Они переехали на Драконий Камень, и там родилась Рейнира — долгожданная, любимая дочь Визериса и бесконечный источник тревог для матери.

После этого всё пошло иначе. Эймма теряла детей одного за другим. Она винила себя, своё тело, свою «слабость», неспособность подарить короне сына. Она терпела боль, была покорной — но в её глазах поселилась тень. Та самая, которая никогда не уходит.

Перед последними родами Визерис увидел сон. В нём родился сын. Сон был таким ярким, таким убедительным, что он принял его за знак. Это стало роковой ошибкой. Наследник действительно родился — и сразу же ушёл, а отец заплатил двойную цену. Запивая своё несчастье, Визерис едва не потерял последнее, что у него оставалось, — дочь.

Рейнира не была похожа ни на кого из семьи. Вернее, была — но не на живых. В её мыслях всегда стояла Висенья. Отрада Королевства превосходила родственников, живших после Мейгора: быстрее всех выучила высокий валирийский, полностью, раньше всех оседлала дракона, а её красота была той самой, опасной, от которой невозможно отвести взгляд. Теперь отец причинял боль и ей. Его слов было мало. Куда страшнее было видеть всё это своими глазами.

И хуже всего — он выбрал себе в жёны её лучшую подругу.

Визерис был уверен: Рейнира — дракон. Она станет лучшей правительницей, чем он. Сильнее. Жёстче. В глубине души он знал правду: он убийца жены, виновен перед братом, виновен перед дочерью. Он отнял у неё мать, дядю, доверие, чувство опоры. Он был настолько слаб, что не мог поговорить честно. И потому поклялся себе быть виновным до конца жизни.

Говорят, что Железный Трон убивает недостойных. Мейгор погиб от него, истекая кровью. Визерис чувствовал другое: не ярость трона, а его презрение. Престол не желал короля, который отдаёт власть деснице и боится собственной тени.

После брака с Алисентой тело Визериса начало разлагаться. Сначала язва. Потом ещё. Потом вся спина. Волосы выпадали, шаги становились тяжелее, падения — частыми. Боги выбрали для него не быструю смерть, а долгую расплату.

Алисента быстро поняла свою роль. Рожать. Терпеть. Молчать. Но смысл сыновей терялся — трон был обещан Рейнире. Эйгон был отцу безразличен. Визерис верил, что дети от Хайтауэров не станут драконами. Дух, а не кровь, делал Таргариена истинным.

Только Отто видел будущее иначе. Для него женщина на троне была ошибкой. И потому он начал готовить почву для войны.

Алисента жила в страхе. Её жизнь превратилась в ожидание — не любви, не счастья, а расплаты. Она знала Рейниру достаточно хорошо, чтобы верить: если придёт время, рука наследницы не дрогнет.

Рейнира же ходила чернее тучи. Единственной её отдушиной была Маргери. С ней она могла быть живой, злой, резкой, настоящей. Маргери слушала, принимала, не осуждала. Рядом с ней принцесса становилась мягче — но не слабее.

— Она не стоит твоих переживаний. Не думай об этой овцематке. — Маргери лежала на коленях принцессы, вытянувшись лениво и уверенно, будто имела на это полное право.

Её голос был тихим, почти ласковым, но в словах не было ни капли сомнения. Не просьба — утверждение. Рейнира медленно провела пальцами по её волосам, чувствуя, как напряжение в плечах постепенно отпускает. Здесь, в этих покоях, за закрытой дверью, мир будто переставал существовать.

Причина её ярости была слишком свежей, слишком живой, чтобы отпустить её сразу.

Они с Маргери вышли во двор всего лишь подышать воздухом. Ничего больше. Без намерений, без интриг. Каменные дорожки были ещё тёплыми от солнца, листья шуршали под ногами, и на несколько мгновений Рейнире показалось, что замок — просто замок, а не клетка.

Пока туда не пришла Алисента.

Слишком правильная, слишком собранная, с этим выражением лица, в котором всегда читалось ожидание — будто мир ей что-то должен. Рядом с ней — ребёнок. Её ребёнок.

Малыш, не понимая ни напряжения, ни ненависти, ни истории, пополз к ним и, цепляясь за ткань, встал на ноги, держась за колени принцессы.

Рейнира застыла.

Тело среагировало раньше разума: спина выпрямилась, дыхание сбилось, пальцы непроизвольно сжались. Внутри всё сжалось в тугой, злой узел. Она не отстранилась — и именно это бесило её больше всего.

— Кажется, он рад своей сестре, — пропела Алисента, подходя ближе, словно делала шаг навстречу миру, а не на минное поле.

Рейнира смерила её взглядом — холодным, пустым, таким, каким смотрят не на человека, а на ошибку.

— Рейнира, послушай… — голос Алисенты стал мягче. — У тебя правда есть поводы для обид на меня. Я это понимаю. Но Эйгон — ребёнок. Он ни в чём не виноват. Если ты хочешь… ты можешь проводить с ним время. Ты совсем закрылась. Мне неспокойно. Всё-таки… мы были подругами. Хоть ты и обижаешься сейчас.

Она говорила это искренне. По-своему. В её мире это было попыткой примирения, жестом доброй воли, предложением вернуться туда, где когда-то было «мы».

Но для Рейниры слова звучали как издевательство.

Как будто можно стереть кровь, предательство, боль и заменить их удобной формулой: он же ни при чём.

— Убери от меня своего выродка! — взревела Рейнира.

Голос рванулся наружу, как пламя. Не дрогнул, не сорвался — ударил. В этом крике было всё: ненависть, усталость, горечь, страх и ярость дракона, которому сунули овцу и предложили улыбнуться.

Алисента побледнела. Ребёнка тут же подхватили. Воздух во дворе стал тяжёлым, липким.

После этого они молча вернулись в покои.

Маргери закрыла дверь. Заперла. И только тогда позволила Рейнире рассыпаться.

Они были ближе, чем позволялось говорить вслух. Ближе, чем допускали правила, Септа, двор, сама реальность. Маргери стала первой, кто увидел Рейниру не как «Отраду Королевства», не как наследницу, не как дракона — а как живое существо, которому больно.

Она знала, где прикоснуться, где промолчать, где сказать ровно одно слово и больше ничего не объяснять. Иногда ей хватало объятий. Иногда — взгляда. Иногда — присутствия.

Рейнира не думала, что женщины могут быть такими друг для друга. Что тепло может быть не требовательным. Что близость может не ломать, а собирать обратно.

Это было её убежище. Единственное место, где она не должна была быть сильной каждую секунду.

Она действительно стала затворницей. И если бы не Маргери, замок давно бы её сожрал.

В какой-то момент мысль пришла внезапно — не как гром, а как тихое, страшно ясное осознание:

она влюблена.

И ей было всё равно, если их поймают. Всё равно, что скажут. У неё и так забрали слишком много. Мать. Детство. Дядю. Подругу. Иллюзии.

— Я чувствую себя живой, когда ты рядом, — тихо сказала Рейнира, проведя ладонью по щеке Маргери.

— Мне радостно это слышать, моя королева, — улыбнулась та. В её голосе не было ни лести, ни страха.

— Я хочу, чтобы ты осталась на ночь.

Не приказ. Не просьба. Признание.

— Твоё желание для меня закон, — ответила Маргери и поцеловала её.

Остальное не нуждалось в словах.

Позже они лежали рядом, переплетённые, молча. За стенами всё ещё существовал двор, король, королева, интриги, страхи, будущее.

Но здесь, в этот короткий промежуток времени, Рейнира позволила себе просто быть.

***

— Я боюсь, что меня вскоре выдадут замуж, — проговорила принцесса, не глядя на Маргери. Она сидела у окна, скрестив ноги, и машинально крутила на пальце кольцо. — Они все затихли в последнее время. Слишком затихли. Это никогда не бывает к добру. Но это скоро кончится — они опять начнут меня доставать, советами, взглядами, намёками, будто я кусок мяса на прилавке. Как жаль, что мне нужно искать мужа, а не жену.

В этих словах не было кокетства. Только усталость и злость.

— Не переживай раньше времени, — мягко ответила Маргери, подходя ближе. — Ещё ничего не случилось. Пока что у нас есть время. И мы можем быть вместе. Я надеюсь, что это продлится как можно дольше.

Она не обещала невозможного. И именно поэтому её слова звучали честно.

На следующее утро Маргери пришла раньше обычного. Она выглядела собранной, даже немного настороженной.

— Нас обеих хочет видеть бабушка, — сказала она, почти шёпотом. — Прямо сейчас.

Это уже само по себе было знаком. Леди Оленна не звала людей просто так. Особенно — не звала наспех.

Рейнира собралась быстро, без привычной небрежности. Она надела чёрное — как делала в последнее время всегда — и, проходя по коридорам, ловила на себе взгляды слуг и придворных. Они уже начинали понимать: принцесса меняется. И это изменение пугало.

Когда они подошли к беседке в саду, Рейнира сразу почувствовала чужое присутствие.

Леди Оленна сидела, как всегда, прямая, насмешливая и опасная, словно клинок, спрятанный в кружеве. Рядом с ней стоял мужчина — не броский, не вызывающий, но из тех, кого невозможно не заметить.

— Мне бы хотелось познакомить вас с моим гостем, — сказала Оленна после приветствий, не тратя слов зря. — Петир Бейлиш.

Имя скользнуло в воздухе легко. Но Рейнира уловила в нём вес.

Она задержала взгляд на нём чуть дольше, чем позволял этикет.

Невысокий, худощавый, но не слабый. Тёмные волосы, тронутые ранней сединой — не признак возраста, а след пережитого. Глаза — серо-зелёные, цепкие, слишком внимательные. Он смотрел не на неё — он считывал. Как книгу. Как карту.

В голове Рейниры мелькнула мысль, резкая и неожиданная:

Этот человек опасен. И не потому, что может ударить — а потому, что думает.

Петир поклонился, коснувшись губами её руки — ровно настолько почтительно, чтобы не выглядеть раболепным. Затем — Маргери.

— Принцесса, — произнёс он с лёгкой улыбкой, — вы ещё прекрасней, чем о вас говорят.

Это не было комплиментом. Это было утверждением, произнесённым так, будто он уже проверил все слухи и оставил лишь нужные.

— Благодарю вас, — ответила Рейнира и отзеркалила его выражение лица. Ни теплее, ни холоднее.

Леди Оленна хмыкнула.

— Моим старым костям нужно движение, — сказала она вдруг. — Прогулка будет полезна всем.

Они пошли по саду.

Оленна и Маргери — чуть позади, под руку. Нарочно.

Впереди — Петир и Рейнира.

Тишина затянулась. Не неловкая — выжидающая.

— Чем вы занимаетесь? — наконец спросила Рейнира, не поворачивая головы.

— Я управляю несколькими борделями на Шёлковой улице, — ответил он спокойно, без тени стыда или бахвальства. — Вы когда-нибудь бывали в борделе, принцесса?

Он посмотрел прямо на неё. Проверка. Провокация.

— Нет, — ответила она холодно. — И, признаться, это меня не интересует. Почему бордели?

— Потому что это власть, — не раздумывая сказал Петир. — Люди, желая удовольствия, готовы заплатить больше, чем золотом. Они отдают тайны. Имена. Страхи. Иногда — будущее. Моё ремесло позволило мне накопить достаточно… полезных знаний о лордах, купцах, капитанах, жёнах, любовниках, бастардах и тех, кто не должен существовать.

Он говорил это так же спокойно, как другие говорят о погоде.

— Значит, вы полезный союзник, — заметила Рейнира, повернувшись к нему наконец.

— О, — он слегка склонил голову, — благодарю за столь прямую оценку. И да, я действительно могу быть полезен. Очень. Я умею находить информацию там, где другие видят только грязь. Людей — там, где, казалось бы, их нет. Я знаю, кто кому должен, кто кого боится и кто готов предать первым.

— Чем вы интересуетесь, принцесса? — спросил он, глядя пристально.

— Книгами, — ответила она без паузы. — Истиной. Тем, что скрыто. Я хочу знать то, чего не знают другие. Я хочу быть на шаг впереди. Вы можете меня удивить?

Петир улыбнулся чуть шире. Но в глазах не появилось ни капли веселья.

— Я могу многое, — сказал он тихо. — Но мне нужно время. И… понимание, в какую сторону вы хотите играть.

Он не спрашивал зачем. Он спрашивал как.

Позади Маргери шепталась с бабушкой. Леди Оленна наблюдала за этой парой с прищуром старой змеи, которая только что заметила редкий, опасный союз.

— Ты ведь не просто так позвала нас? — Маргери наклонилась к бабушке, понизив голос, но в глазах уже плясал интерес. Она слишком хорошо знала этот тон.

— Ты всегда была наблюдательной и сообразительной девочкой, — сухо ответила леди Оленна, не глядя на внучку, но уголки губ дрогнули. — Конечно, не просто так. Нашей принцессе нужны союзники. Срочно. Пока эта свиноматка Алисента не оцепила своей треклятой зеленью весь замок, не расползлась по коридорам, как плесень, и не начала считать себя хозяйкой.

Маргери тихо захихикала, прикрывая рот ладонью.

— Ты слишком мягка в выражениях, бабушка.

— Я экономлю слова для тех, кто их достоин, — отрезала Оленна. — А эта… достойна только презрения. Она думает, что корона делает её опасной. Но корона без ума — просто блестящая миска.

Леди Тирелл бросила короткий взгляд туда, где только что стояла Рейнира.

— Девочке нужна сеть. Не любовь, не утешение — сеть. Люди, которые встанут между ней и ножом, когда он появится. А он появится, будь уверена.

Маргери кивнула, уже без улыбки.

Какое-то время они ещё гуляли по саду, обсуждая мелочи — погоду, цветение роз, очередной сплетенный Отто слух. Но под этими словами шла совсем другая игра. После они вернулись к беседке, и девушки оставили Оленну одну, возвращаясь в покои.

Через несколько дней Рейнира сидела в библиотеке. Было уже поздно — слишком поздно для принцессы, которой полагалось спать и «беречь себя». Но сон не шёл. Мысли гудели, как рой.

Она читала жадно, перелистывая страницы, будто искала не слова — ответы. Настолько увлеклась, что не услышала, как дверь открылась.

— Почему-то я знал, что найду вас здесь, — произнёс знакомый голос вместо приветствия.

Рейнира вздрогнула и резко подняла голову.

— Вы всегда подкрадываетесь? — холодно спросила она, разглядывая Петира Бейлиша.

Он склонил голову, как будто извиняясь, но в глазах мелькнула искра — довольная, лисья.

— Простите, принцесса. Привычка. Люди реже врут, когда не успевают подготовиться. — Он пожал плечами. — Вы просили, чтобы я вас удивил. Надеюсь, это вы найдёте занятным.

Он протянул ей небольшую стопку книг. Не толстых, не броских. Старые переплёты, потёртые корешки — такие не держат на виду.

Лицо Рейниры изменилось мгновенно. Взгляд загорелся. Она потянулась к книгам, но Петир не выпустил их.

— Я должен взять с вас обещание, принцесса, — сказал он уже серьёзно. — Вы никогда и никому не покажете эти книги. Ни отцу. Ни подругам. Ни даже тем, кому доверяете больше всего. И спрячете их так, что только вы сами сможете их найти.

Он смотрел прямо. Без улыбки. Без игры.

— Обещаю, — ответила Рейнира так же прямо, не колеблясь.

Только тогда он отпустил книги.

Это была не последняя их встреча в библиотеке.

Совсем не последняя.

Иногда он приходил поздно ночью. Иногда — под утро. Иногда — вовсе не появлялся неделями, а потом приносил сразу несколько томов, словно откупаясь за молчание.

Они говорили часами. Не как принцесса и лорд — как игроки. О власти. О страхе. О том, почему люди предпочитают верить лжи, если она красива. О том, как легко управлять теми, кто уверен, что свободен.

Петир никогда не учил напрямую. Он подсовывал идеи. Намёки. Вопросы.

И в одной из книг Рейнира наткнулась на упоминание, от которого сердце забилось быстрее: тайные ходы Красного замка. Схемы. Старые описания. Полузабытые проходы, о которых не знали даже мейстры.

Это оказалось опасно занятно.

Правда, сколько бы она ни искала — ничего не находила. Пока что.

— Я скоро начну ревновать, — сказала однажды Маргери, лёжа на постели Рейниры и лениво водя пальцем по её запястью. — Ты столько времени проводишь с Бейлишем.

— Он не в моём вкусе, — усмехнулась Рейнира и коснулась губами плеча фрейлины. — Ты же знаешь.

— Конечно знаю. В твоём вкусе блондины, — Маргери фыркнула. — Точнее, один конкретный блондин. Ну и, разумеется, я.

Обе рассмеялись. Рейнира шутливо толкнула её в плечо.

Но смех быстро стих.

В груди что-то неприятно потянуло.

Она вспомнила последнюю встречу с Деймоном. Его взгляд. Его уход. Его отсутствие.

И вдруг поняла: Бейлиш занял его место.

Не как мужчина. Не как объект желания — нет.

Как тот, кто рядом. Кто слышит. Кто видит дальше, чем остальные. Кто учит выживать в этом гадюшнике.

И это пугало куда сильнее.

***

Петир никогда не появлялся просто так.

В тот вечер он не принёс книг. Он принёс молчание — и именно это насторожило Рейниру сильнее всего.

— Сегодня вы не читаете, — сказал он, остановившись у стеллажей. — Сегодня вы слушаете.

— Тогда говорите, — ответила она, не поднимая взгляда от окна. — Но быстро. Я не люблю, когда меня держат в неведении.

Он усмехнулся.

— Вы уже привыкли, что вас держат в нём все.

Пауза была намеренной. Петир наблюдал — как она сжимает пальцы, как напрягается плечо. Он изучал реакцию, не слова.

— В Красном замке есть человек, — продолжил он, — который уже три месяца продаёт информацию. Не королеве. Не вам. Не даже вашему отцу.

— Отто? — мгновенно.

— Слишком очевидно. И слишком трусливо. Нет. Этот человек продаёт сведения двум сторонам сразу. Одной — страх. Другой — надежду.

Рейнира повернулась к нему.

— И вы знаете, кто это.

— Конечно. Но важнее другое. — Петир приблизился. — Я хочу понять, что вы с этим сделаете.

— Вы проверяете меня?

— Всегда.

Она молчала долго. Затем холодно сказала:

— Я не буду его разоблачать. Пока.

Бейлиш приподнял бровь.

— Почему?

— Потому что мёртвый предатель бесполезен. А живой — может привести к другим.

Улыбка Петира стала шире. Опаснее.

— Вы учитесь быстрее, чем я рассчитывал, принцесса.

— А вы слишком рано решили, что я играю по вашим правилам.

В тот вечер в Красном замке никто не был разоблачён.

Но через неделю два письма не дошли до адресатов, один человек исчез, а другой внезапно сменил сторону.

И Отто Хайтауэр впервые за долгое время почувствовал:

кто-то играет против него — и не он задаёт темп.

Рейнира нашла запись случайно.

Старый список расходов, переписанный чужой рукой. Слишком аккуратно. Слишком много одинаковых цифр. И одно имя — повторяющееся, будто ошибка.

Она принесла лист Петиру.

— Это что?

Он взглянул — и впервые за всё время не улыбнулся.

— Это мой человек. Или был им.

— Он вор?

— Нет. Он — посредник. Самый опасный тип.

Рейнира медленно выдохнула.

— Он работает против меня?

— Он работает за деньги. А это хуже.

Она ожидала, что Петир разозлится. Прикажет убрать. Скроет следы.

Но он сделал другое.

— Я позволю вам решить, — сказал он. — Что с ним делать.

— Вы отдаёте мне своего человека?

— Я проверяю, понимаете ли вы цену власти.

Она смотрела долго. Потом разорвала лист на глазах у него.

— Пусть живёт. Но теперь он будет думать, что работает на меня.

Петир рассмеялся тихо.

— Вот теперь вы действительно опасны.

Через месяц посредник приносил Рейнире больше информации, чем когда-либо Петиру.

А Бейлиш понял:

она не просто наследница. Она — будущий игрок, который переживёт его.

***

Это началось с ошибки.

Один из писцов Малого совета перепутал печати. Письмо, предназначенное Долине, ушло в Простор. Ответ пришёл слишком быстро — и слишком осведомлённый.

Рейнира заметила первой.

— Это не совпадение, — сказала она Петиру, бросив письмо на стол. — Кто-то читает чужую переписку. Не Отто. Он бы действовал грубее.

— Верно, — кивнул Бейлиш. — И не я. Я бы действовал тише.

— Значит, третий игрок.

Петир усмехнулся:

— Или несколько мелких, которые думают, что стали умными.

Они не стали звать стражу. Не стали поднимать шум. Вместо этого Рейнира написала три письма.

Первое — с реальной информацией.

Второе — с опасной ложью.

Третье — с приманкой.

— Ты хочешь посмотреть, какое всплывёт? — уточнил Петир.

— Я хочу посмотреть, кто его понесёт, — ответила она.

Письма ушли разными путями. Одно — через доверенного лорда, другое — через слугу, третье — через септу.

На четвёртый день один из младших клерков не пришёл на службу.

На пятый — его нашли в реке. С разрезанным горлом. Без печатей. Без денег.

Петир смотрел на тело издалека.

— Грубо. Неумно. Значит, не один.

— Значит, кто-то испугался, — ответила Рейнира. — А испуг — лучший способ вытащить остальных.

Через неделю двое лордов внезапно сменили позицию на Совете. Один слуга пропал. Один купец сбежал из города.

Петир вечером сказал тихо:

— Ты понимаешь, что теперь они знают: ты не просто наследница. Ты — опасна.

— Пусть знают, — ответила она. — Пусть боятся ошибаться.

Это был первый раз, когда Бейлиш понял:

она готова платить цену. И понимает, что цена — это кровь.

На Шёлковой улице вспыхнул конфликт.

Один бордель отказался платить. Второй сгорел. Третий внезапно сменил владельца.

Это было не похоже на обычные разборки.

Петир пришёл к Рейнире ночью. Без книг. Без улыбки.

— Это не мои люди, — сказал он сразу. — И это не Отто.

— Значит, кто-то решил выдавить тебя, — спокойно ответила она.

— Или проверить, кто за мной стоит.

Рейнира задумалась на секунду.

— Тогда пусть проверяют.

На следующий день в город вышел слух:

один из людей Петира якобы знает тайну рождения королевского ребёнка.

Слух был ложным. Но вкусным.

К вечеру в бордель пришли сразу три «покупателя» — слишком внимательных, слишком трезвых.

Они не вышли.

Наутро весь Шёлковый квартал знал:

бордели Бейлиша теперь под защитой принцессы.

Но официально — ничего не произошло.

— Ты подставила себя, — сказал Петир позже. — Если это вскроется…

— Ничего не вскроется, — перебила она. — Потому что ты сам расскажешь нужную версию.

Он внимательно посмотрел на неё.

— Ты понимаешь, что только что сделала?

— Да. Я показала, что твоя власть — продолжение моей. А моя — не обсуждается.

Петир медленно выдохнул.

— Тогда у нас проблема.

— Какая?

— Теперь, если тебя решат убрать, — он усмехнулся, — начнут с меня.

Рейнира наклонила голову.

— Значит, тебе стоит жить очень осторожно.

В тот вечер Шёлковая улица была тише обычного.

Слишком тихой.

И впервые за долгое время Петир Бейлиш понял:

он больше не просто плетёт сети.

Он стоит внутри чужого огня.

***

После того как дорогая племянница Рейнира с пугающей лёгкостью забрала яйцо из лап Деймона, его план рассыпался, даже не успев толком обрести форму. Он думал, что готов ко всему: к ярости брата, к унижению, к изгнанию, к очередному «ты зашёл слишком далеко». Но он оказался не готов к одному — к тому, как спокойно она это сделает. Без угроз. Без истерик. Без просьб. Просто придёт, посмотрит, возьмёт и уйдёт. Как будто яйцо всегда принадлежало ей. Как будто он — лишь временный хранитель.

Эта мысль засела глубже любой раны.

Драконий Камень встретил его пустотой. Каменные залы отзывались эхом шагов, а ветер с моря не нёс ни утешения, ни гнева — только соль и холод. Первую луну он пропил. Не в запое яростного саморазрушения, нет — в тупом, вязком забвении. Вино сменяло вино, день путался с ночью. Караксес лежал на скале, вытянув длинное тело, и иногда тихо рычал, словно напоминая: ты ещё жив.

Мисария надоела быстро. Даже быстрее, чем он ожидал. Худосочная, вечно настороженная, с этим своим умением слушать и молчать, которое раньше казалось полезным, теперь вызывало лишь раздражение. Она не задавала вопросов — и в этом была её ошибка. Деймон ненавидел, когда его жалели, но ещё больше — когда делали вид, что с ним всё в порядке.

Он посадил её в лодку на рассвете. Без сцены. Без слов.

— Течение вынесет тебя куда-нибудь, — сказал он, даже не глядя. — Если повезёт — обратно в Гавань.

Она не ответила. Только сжала губы и отвернулась. Караксес лениво поднял голову, проводил лодку взглядом — и снова улёгся, словно и ему всё это было безразлично.

Тогда Деймон понял: семьи не будет. Не в этом жизни. Не с такими руками, по локоть в крови. Не с таким нутром. Всё, что ему оставалось — война. Настоящая, грязная, без придворных интриг и фальшивых улыбок. Там, где всё просто: либо ты убиваешь, либо тебя.

Ступени.

Корлис Веларион принял его без церемоний. Морской Змей был слишком стар, чтобы тратить время на пустые расспросы, и слишком умён, чтобы не понимать: если Деймон Таргариен явился сюда добровольно, значит, ему больше некуда идти.

— Вы, я смотрю, собрались здесь на кормление крабов смотреть, а не воевать… — бросил Корлис вместо приветствия. — Что ж, работы много. Надеюсь, вина тоже.

Деймон усмехнулся уголком рта. Улыбка вышла кривой, усталой.

— Если вина не будет, — ответил он, — я привезу своё. Но головы рубить всё равно придётся.

Корлис внимательно посмотрел на него. Обычно Порочный принц входил в комнату, как клинок — блестя, шумно, с вызовом. Сейчас же он выглядел… потёртым. Не сломленным — нет. Скорее, истёртым изнутри, как меч, который слишком часто пускали в ход.

— Ты выглядишь так, будто проиграл войну, — заметил Корлис.

— Я её ещё не начал, — сухо отозвался Деймон. — И именно это бесит больше всего.

На Ступенях не задавали лишних вопросов. Здесь ценили одно — результат. И Деймон быстро показал, зачем он приехал. Он не строил долгих планов, не выжидал. Он шёл первым. В атаку. В грязь. В кровь. Караксес рвал небо, как рану, его рёв эхом расходился по каменным островкам. Крабоед и его люди быстро поняли: это не очередной лорд, ищущий славы. Это тот, кто пришёл умирать — или убивать, не заботясь о том, как его будут помнить.

Здесь он познакомился и с Лейнером Веларионом.

Первое, что его развеселило — и правда развеселило, почти по-настоящему, — это слухи. Слухи о том, что сын Морского Змея предпочитает мальчиков. Деймон хмыкнул, услышав это, и бросил что-то вроде:

— Предки, должно быть, перевернулись в гробах, когда позволили вам получить драконью кровь.

Лейнер лишь рассмеялся в ответ. Без злости. Без обиды.

— Зато мой дракон летает не хуже вашего, — спокойно сказал он. — А в бою я держу строй.

И это оказалось правдой.

Лейнер был хорошим воином. Не яростным, не безумным, как Деймон, но надёжным. Он не терял головы, не бросался вперёд без нужды, прикрывал спины. Его дракон слушался, как продолжение воли. В этом была своя сила — тихая, упорная. Деймон невольно отметил это. Не вслух, конечно.

Иногда, после боя, когда кровь уже смыта морской водой, а доспехи сняты, они сидели у костра. Вино ходило по кругу. Разговоры были редкими. Деймон чаще молчал, глядя в огонь. В пламени ему чудились очертания драконьих крыльев, белые волосы, знакомый упрямый взгляд.

Он гнал эти мысли прочь.

Здесь, на Ступенях, ему было проще. Здесь не нужно было быть братом, дядей, наследником, позором династии. Здесь он был тем, кем всегда умел быть лучше всего — оружием. И если судьба решила, что ему не место рядом с троном, рядом с семьёй, рядом с той, ради которой он, возможно, зашёл слишком далеко… что ж.

Он утопит это в войне.

И пусть Ступени станут его последним домом, если уж другого ему не дали.

***

За пару лет с титулом наследницы Рейнира изменилась до неузнаваемости — и внешне, и изнутри. Тот самый чёрный год, самый тяжёлый и беспощадный в её жизни, не оставил ей выбора: детство закончилось в одно мгновение, без прощаний и иллюзий. Всё, что раньше казалось важным, обесценилось. Всё, что казалось невозможным, стало обыденным.

Она больше не пыталась быть «хорошей девочкой». Не старалась угодить, не искала одобрения, не пряталась за вежливой улыбкой. Маски слетели сами собой. Драконья шкура больше не скрывалась под овечьей — и Рейнира позволила этому случиться. Теперь она думала не о том, как понравиться, а о том, как выжить и удержаться.

В её руках уже было многое: титул преемницы, признанный королём, закреплённый публично и официально. Этот титул был вбит в камень, и отец не собирался отступать. Но Рейнира быстро поняла — титул не равен власти. Его ещё предстояло отстоять.

Таргариены веками спорили о главном: кто они на самом деле — люди или драконы. Где проходит граница между кровью и выбором, между происхождением и сутью. О Валирии ходили сотни легенд: говорили, что её жители не горели в огне, ели сырое мясо, пили кровь, старели иначе. Сейчас от всего этого остались лишь обрывки — цвет глаз, форма черепа, характер.

И всё королевство, не сговариваясь, решило: Отрада Королевства — дракон.

А как всякому дракону, ей со временем стало тесно. Хотелось больше. Шире. Глубже.

Её цель оформилась чётко и без иллюзий — Железный Трон. Не ради короны, не ради власти как таковой, а ради продолжения крови. После неё должен править её ребёнок. Таргариен, а не выродок Хайтауэров. Эта мысль жила в ней спокойно, холодно, без истерик. Месть не была вспышкой — она была состоянием.

В детстве Рейнира представляла себя в битвах — но без крови, без криков, без вони. Теперь она знала цену каждому решению. Иллюзии испарились.

Со временем она поняла и Деймона. Поняла слишком хорошо. У неё тоже возникало это желание — взять меч и разом отсечь всё, что причиняет боль. Если бы ей позволили, если бы было можно, она бы так и сделала. Но в отличие от дяди, она училась сдерживаться.

Долгие месяцы, проведённые в покоях и библиотеке, не прошли зря. Рейнира проглотила сотни книг — многие из них были запрещены Септой. Труды об Эссосе, древних культах, политике Свободных городов, войнах, династиях. Большую часть этих книг ей приносил Петир Бейлиш.

Знаний накопилось столько, что иногда казалось — они давят на череп изнутри. Она знала карту мира лучше многих лордов, различала народы, понимала религии, видела закономерности. Всё чаще её мысли уносились за Узкое море. Там, где мир был больше, чем Вестерос. Там, где не всё решалось происхождением и полом.

Тело взрослело вместе с сознанием — но этот процесс не приносил радости. Болезни, стрессы, лихорадки иссушили её. Появлялись желания, которые пугали и злили. Маргери умела их гасить, умела быть рядом, умела понимать без слов. Но даже это не делало Рейниру счастливой.

Она ненавидела своё тело за его изменения. Грудь казалась обузой, мешающей, чужой. Красота — проклятием. Мужские взгляды вызывали отвращение: слишком легко читались их намерения, слишком ясно было, что в них нет ни уважения, ни интереса к человеку. Только жадность.

К семнадцати годам она сильно похудела. Лицо заострилось, взгляд стал тяжёлым. Даже так она оставалась красивой — но красота эта была холодной, отстранённой, как у статуи. Внутри — пустота.

Ночи стали невыносимыми. Кошмары приходили без предупреждения. Она просыпалась в холодном поту, с криком, не понимая, где находится. Панические атаки накрывали внезапно. Маргери пыталась расспрашивать, но Рейнира не могла вспомнить деталей. Она лишь знала: там было что-то настолько страшное, что разум отказывался это удерживать.

Образ матери не отпускал её ни на день. Эймма стояла перед глазами живой, тёплой, настоящей. Самая большая потеря. Самая болезненная. И легче не становилось. Вид Алисенты только усугублял всё — та была свежа, здорова, плодовита, словно сама жизнь издевалась над Рейнирой.

Она долго избегала ещё одной раны — имени, мыслей, воспоминаний. Но Деймон всё равно прорвался в её сознание. Без него мир стал глухим. Без его присутствия она чувствовала себя брошенной, осиротевшей окончательно.

Она пыталась убедить себя, что он ушёл. Что он бросил. Что не стоит слёз. Но сердце не поддавалось. Панические атаки усиливались. Сонный паралич сковывал тело. По коридорам замка всё чаще бродила тень принцессы — осунувшаяся, молчаливая. Все это видели. Никто не знал, что делать.

Она подпускала к себе лишь троих: Маргери, леди Оленну и Петира Бейлиша. Но даже им не открывалась полностью.

Она молчала о лихорадке. О том, как каждую ночь думала, что не проснётся. О том, как по утрам открывала глаза с тяжёлым пониманием: придётся жить дальше.

Маргери переживала искренне. Но Рейнира отмахивалась. Оленна поговорила с ней жёстко, прямо — и поняла, что сейчас слова бессильны. Она велела внучке не давить, а просто быть рядом.

И Маргери осталась.

Без вопросов.

Без требований.

Просто рядом.

***

Четыре года войны пролетели так, как пролетают только годы, наполненные кровью: быстро и без счёта. День сменял день, бой — боем, смерть — смертью. Успех, если верить докладам, был на стороне войск Корлиса Велариона и Деймона Таргариена, но война от этого не становилась легче. Кормилец Крабов и его люди всё ещё держались, отступив к Кровавому Камню, вгрызаясь в скалы, как паразиты, которых невозможно выжечь до конца.

Эта война изначально не была славной. Она была грязной. Без чётких линий фронта, без чести, без красивых речей. Пираты, рабы, наёмники, изуродованные тела, прибитые к берегу трупы. Морские течения приносили к лагерям Веларионов куски людей — иногда своих, иногда чужих. И никто уже не спрашивал, кто был кем.

За эти годы настроение Деймона окончательно потемнело. Сначала его вела ярость, потом — упрямство, затем — пустота. В какой-то момент ему стало всё равно. Война превратилась в рутину, в тупое повторение одного и того же: взлететь, сжечь, вернуться, напиться, заснуть.

Корона так и не прислала помощи. Ни золота, ни кораблей, ни свежих людей. Корлис делал всё, что мог, но даже его ресурсы были не бесконечны. Веларионы были сильны на море, но численно уступали. Каждый потерянный корабль ощущался как вырванный зуб.

Ночи на архипелаге были светлее дней. Огни Караксеса и Морского Дыма разрывали тьму, превращая небо в адский купол. Горело всё — палатки, корабли, скалы, люди. Огонь не разбирал сторон. Иногда Деймон ловил себя на мысли, что ему уже всё равно, кого именно он сжигает. Главное — чтобы это кончилось.

Однажды пришло письмо от Визериса. Что именно в нём было — никто так и не узнал. Но лицо Деймона изменилось сразу. Не ярость — холод. Он не закричал, не разбил ничего. Просто медленно свернул пергамент, посмотрел на посыльного и без предупреждения ударил его шлемом по голове. Один раз. Потом ещё. Потом ещё. Пока тот не перестал шевелиться.

Никто не вмешался.

После этого он понял: дальше так нельзя.

Если война не хочет заканчиваться — её нужно сломать.

План был безумным. Даже для него. Выйти одному. Без армии. Без прикрытия. Сдаться. Преклонить колено перед Крагхасом Драхаром, этим изуродованным ублюдком, который считал себя хозяином моря. Заставить его поверить, что Порочный принц сломался.

Корлис пытался отговорить его. Лейнор смотрел с ужасом. Но Деймон был уже где-то далеко. Внутри себя он давно принял решение — либо он выйдет из этой войны победителем, либо вообще не выйдет.

Он вышел к врагу без доспехов, с растрёпанными волосами, измождённый, окровавленный, словно уже побеждённый. Тёмную Сестру он бросил к ногам Кормильца Крабов. Встал на колено. Скалы замерли.

Они поверили.

Когда из пещер полезли бойцы, Деймон вырвал меч обратно — клинком вперёд — и началась резня. Не бой. Не схватка. Резня. Он шёл сквозь них, не останавливаясь, не оглядываясь, не считая ударов. Раны открывались одна за другой. Копья входили в тело. Мечи резали кожу. Он чувствовал, как горит плоть, как трещат кости, как кровь заливает глаза.

Но он не останавливался.

Когда он добрался до Крагхаса, тот уже понимал, что проиграл. Деймон убил его без слов. Без красивого жеста. Просто разорвал. А потом вышел из пещеры, волоча за собой четвертованное тело врага.

С воздуха бойцов добивал Лейнор. Морской Дым прошёлся по скалам, стирая остатки сопротивления.

Когда всё кончилось, Деймон стоял один посреди мёртвого поля. Волосы были мокрыми от крови, стекавшей с рассечённой головы. Кожа местами обуглилась. Раны покрывали тело хаотично — ни одну нельзя было назвать неопасной. Но он стоял.

Морской Змей объявил его королём Ступеней и Узкого моря.

И в этот момент Деймон понял: всё, что у него осталось, — это честь.

***

В день именин принца Эйгона все лорды королевств были приглашены на королевскую охоту — событие, которое должно было продемонстрировать единство семьи, силу короны и радость от рождения долгожданного наследника. На деле же всё напоминало плохо замаскированный фарс.

Карета тряслась так, будто дорога была проложена намеренно через все ямы и камни Королевского тракта. Алисента побледнела ещё на выезде из столицы — её мутило, пальцы судорожно сжимали край сиденья. Эйгон капризничал, ныл, бил ногами по стенкам кареты. Король пытался его успокоить, но выходило плохо.

Рейнира сидела напротив, скрестив руки на груди, уставившись в окно. Она молилась не Семерым — она молилась богам Валирии, чтобы дорога вдруг закончилась, свернулась, исчезла, как дурной сон.

— Скоро у тебя появятся и свои дети, — наконец произнёс Визерис, бросив взгляд на дочь, когда та скривилась от очередного визга Эйгона. — Тогда поймёшь, что это такое. Надо быть терпеливее.

Рейнира медленно повернула к нему голову.

— Поверь, это случится нескоро.

— Твоё положение было бы устойчивее с наследником, — настаивал он, уже привычно, почти машинально.

— Этот разговор бесполезен, — резко оборвала она. — Я не выйду замуж и не рожу, пока не найду человека, которому нужен я, а не мой титул. И я не приму ни волка, ни льва, ни карася, ни весь тот жалкий список, который тебе суёт Отто. Тем более — не ради этого полу-брата.

Алисента вздрогнула.

— Я просил тебя не называть его так, — устало сказал Визерис. — Вы семья.

— Моей семьи больше нет! — вспыхнула Рейнира. — Последнего ты сослал!

Визерис сжал челюсть, но продолжать не стал. Он понял: сейчас — не время. Алисента молчала, но отлично понимала, что за словами Рейниры скрывается куда больше, чем просто злость.

Под бурные аплодисменты королевская семья вышла из кареты. Народ приветствовал принца Эйгона, словно он уже был королём. В шатре собрались гости, королева тут же оказалась окружена старыми леди, чьи сладкие голоса резали слух. Среди них была и Оленна Тирелл — она слушала, улыбалась, запоминала.

К Рейнире сразу подошла Маргери. Она сделала это легко, будто случайно, но так, чтобы оказаться рядом именно в нужный момент.

Рейнира была в празднично-чёрном платье — траурном и дерзком одновременно. Чёрный подчёркивал её фигуру, тонкую талию и тяжесть груди; вставки из чешуи придавали образу почти хищный оттенок. Маргери была в бирюзовом, с золотыми розами и глубоким декольте — платье привлекало мужские взгляды, но предназначалось одному человеку.

Они говорили полунамёками, фразами, понятными только им. Смеялись. Оленна наблюдала и была довольна. Эти отношения не только радовали внучку — они работали. Леди вокруг всё чаще бросали взгляды на Рейниру с уважением.

Оленна играла свою игру умело. В нужный момент она хвалила принцессу, в нужный — направляла разговор. Тиреллы видели выгоду ясно: влияние при дворе, сильная позиция после будущей победы Рейниры, ненависть к Хайтауэрам как дополнительный мотив.

Аррены тоже не колебались — Эймма была их кровью, и они не простили её смерти.

Леди Джейн Аррен не раз говорила с Рейнирой наедине. Поддержка была твёрдой. А её муж, Петир Бейлиш, стал незаменим. Он знал слишком многое — о замке, о людях, о тайных ходах. Он приносил книги, информацию, яды и знания, которых не давали мейстры. Рейнира уважала его ум и называла «Мизинцем» — не без иронии, но с доверием.

После очередного разговора Визериса с Отто король вновь позвал дочь.

Снова речь шла о браке. Джейсон Ланнистер был настойчив, осыпал дарами, мечтал увезти её подальше. Рейнира вспыхнула.

— Он хочет убрать меня отсюда, — бросила она. — Чтобы я потеряла влияние, а этот недо-брат получил всё внимание.

Она вышла из шатра, не дожидаясь Маргери.

У лошади её остановил сам Джейсон.

Он говорил красиво. Слишком красиво. Она улыбалась, кивала, даже позволила взять руку. Он купился.

А потом Рейниру накрыло.

Она вскочила в седло и ускакала в лес одна.

Её исчезновение заметили лишь спустя часы. Король тем временем «охотился» — слуги связали оленя, публика аплодировала.

Рейнира же была уже далеко. Ночь застала её в глуши. Она развела костёр, заснула.

Проснулась от боли.

Вепрь был огромен. Он прижал её к земле, пытался проломить череп. Она закричала, нащупала кинжал и ударила.

Когда всё закончилось, она сидела в крови, не понимая, как осталась жива.

И тогда появился Харвин Стронг.

Он смотрел на неё так, будто видел чудо.

Они переждали ночь у костра. Говорили. Шутили.

Наутро они забрали трофейную тушу вепря, кое-как привязали её к лошади Харвина и неторопливо направились обратно к лагерю. Усталость навалилась сразу — не та, что от долгого пути, а глубокая, глухая, после ночи на грани смерти. Рейнира ехала молча, с прямой спиной, будто боль была чем-то второстепенным и недостойным внимания. Кровь на одежде успела подсохнуть, кожа стянулась, каждый вдох отзывался неприятным жжением в затылке.

Поднимаясь на склон, она вдруг остановила коня. Что-то заставило её резко повернуть голову — не звук, не движение, а скорее внутреннее чувство, будто на неё смотрят. У старого, раскидистого дуба стоял он.

Белый олень.

Большой, мощный, благородный — не испуганный, не готовый бежать. Его светлая шкура почти светилась в утреннем тумане. Считалось, что увидеть такого — знак благословения богов. Королевская свита охотилась за ним с первого дня, желая преподнести тушу как символ будущей силы принца Эйгона, как предзнаменование его власти.

Но олень смотрел не на лагерь. Он смотрел на неё.

Харвин натянул поводья и тоже увидел зверя. Он вопросительно посмотрел на принцессу, рука легла на рукоять меча — убить, принести, исполнить долг. Но Рейнира долго смотрела в глаза животного, а потом медленно, едва заметно покачала головой.

— Нет, — сказала она тихо. — Он не для этого.

Белый олень сделал шаг назад, потом ещё один — и растворился между деревьев, будто его и не было. Харвин не задал ни одного вопроса.

Когда они приблизились к лагерю, стало ясно: произошло что-то важное.

Гости.

Лорд Корлис Веларион прибыл с сыном Лейнором и Деймоном. Их появление вызвало оживление — за столами поднялся шум, кубки наполнились вновь. Порочный принц первым делом направился к королю. На его голове была корона, сплетённая из костей Кормильца Крабов — грубая, зловещая, пропитанная символизмом победы.

Морской Змей объявил о победе громко и ясно. О том, что война выиграна. О том, что Деймон — король Ступеней и Узкого моря.

И сразу после этого Деймон снял корону, преклонил колено и протянул её Визерису, признавая его единственным королём. Визерис принял жест — и вместе с ним вернул брату милость. Предложение вернуться в Малый совет прозвучало почти сразу. Люди ликовали, пили, смеялись. Праздник обрёл новый повод.

И в этот момент раздался стук копыт.

Вперёд лагеря вышла Рейнира.

Она шла пешком, ведя коня, за которым тянули тушу вепря. Её лицо было страшным — не от уродства, а от выражения. Лоб венчал кровавый венок, волосы на затылке слиплись, порозовели от крови. Верхние пуговицы одежды были расстёгнуты, шея — испачкана, будто разрисована собственными руками. Чёрная одежда обтягивала тело, подчёркивая каждую линию. В руке — кинжал.

Она двигалась спокойно. Уверенно. Хищно.

Её прищуренные, почти белые глаза смотрели прямо вперёд — на Хайтауэров. Она шла как гордый зверь среди стаи, не ускоряясь и не замедляясь. Было ощущение, что если кто-то сделает шаг навстречу — он сгорит.

Деймон как раз оторвался от кубка — и замер. Он не сразу понял, что именно его поразило сильнее: кровь, взгляд или то, что перед ним стояла уже не девочка. Она была другой. Но Рейнира его не видела. Она не искала его взгляд.

Реакции были разными.

Кто-то испугался. Кто-то был в ужасе. Алисента побледнела — не от вида крови, а от осознания. Вот оно. Настоящее лицо дракона.

Криган Старк смотрел открыто и с восхищением. Без желания — с уважением. Петир Бейлиш улыбался широко и откровенно, потому что его «подружка» только что показала всем лордам Семи королевств зубы.

Маргери бросилась к ней первой. Почти со слезами. Схватила под руку и, не говоря ни слова, увела в шатёр.

В шатре служанки и Маргери занялись ранами. Рейнира упрямо делала вид, что ей не больно, но Тирелл видела иначе. Когда служанки вышли, Маргери ругалась — тихо, яростно, с надломом. Говорила, как переживала, как могла потерять её.

Рейнира молчала. Потом взяла её руки, поцеловала, провела губами по шее — пытаясь загладить вину без слов.

Они расстались на ночь.

А Деймон не спал.

Он думал о своём маленьком, безумном драконе. Он не знал — восхищаться или бояться. Потом мысли стали ещё мрачнее. Она изменилась. Сильно. Её хотел бы каждый мужчина — он это видел сразу. Она была истощена — и это тревожило. Лицо — резкое, почти божественное. Волосы — как пламя. Но главное — тоска. Злость. Кровь дракона.

Пять лет назад она была другой.

Он возвращается во дворец. И он узнает, что происходит. И почему Бейлиш так на неё смотрит. И кто эта новая подруга.

Как только вся королевская чета прибыла обратно во дворец был объявлен банкет в честь победителей войны на Ступенях. В Богороще собрались гости, столы ломились от сладостей и вина. Особое внимание было направлено на принца Деймона, главного победителя, второе место отдали Лейнору Велариону. Дворец заполнил звук кубков, смеха уже пьяных обывателей…

— Как тебе? — резко обернувшись от зеркала спросила Рейнира.

— Это безумство! — с возмущением ответила Маргери, — Но… Боги! Как же это сексуально! — она подошла к принцессе сзади, повернув опять к зеркалу, взяла её распущенные волосы и оголила шею под поцелуи, раны от происшествия остались на коже едва заметными полосами, — Нира… Не провоцируй народ, они ещё не отошли от шока охоты. — протяжно говорила дама роз задыхаясь в шее любимой.

— Ты же знаешь, что я никогда не послушаюсь, верно? — улыбаясь в зеркало, смотря в отражения их двоих, сказала принцесса и отринула от объятий.

Девушки быстрым шагом отправились к гостям. В один момент голоса стихли и внимание было направлено к лестнице, окутанной темнотой, с которой спускались Рейнира, за ней Тирелл, а далее Харвин Стронг.

Белые волосы показались быстрее остальной картинки, после из тени прорезался цвет алой ткани и золота. Наконец яркое солнце осветила фигуры. Принцесса стала центром куда направились все взгляды, женщины застыли в шоке, а мужчины сглотнули порочные мысли. Выходка сработала вновь. Дело в том что выбранное платье оголило не только шею, но и плечи. Пышную грудь сдавил корсет, как бы не рассчитывалось, что видно её не будет, без этого не обошлось. Алую ткань украшали золотые узоры, ткань облегала силуэт расходясь лишь у голени, рукава спускались почти до колен, талия была сильно сдавлена тугим корсетом, шлейф сзади тащился по земле. На бюст спадал подаренный бабушкой медальон, шею украшало ожерелье от дяди.

Сзади принцессы шла Маргери, во взгляде читалась обеспокоенность. Она более выглядела телохранителем Рейниры, ощущалось, что вот-вот она кинется на каждого кто не так посмотрел на её принцессу. Одета она была столь же дорого, изумрудное платье с узорами похожими на ветви дикой розы, волнистые волосы были полу-собраны в высокую прическу, украшенную золотыми заколками в виде цветов.

Рейнира пробиралась в толпу словно львица, медленно, с прищуренным взглядом и высоко поднятой головой, прямые, ниже поясницы волосы отражали лучи солнца, на которых виднелись точно как из золота.

В момент появления племянницы, Деймон застыл с улыбкой. Ему понравилось как она уже не первый раз заставляет остановиться всему торжеству одним лишь своим появлением.

Но, принцесса не стала подходить к отцу, гостям, она повернула к дальнему столику.

Там же стоял Петир Бейлиш.

— Как ваше самочувствие, о прекраснейшая из живших в мире принцесс? — открыто начал мизинец преподнося Рейнире бокал с вином.

— Благодарю. Мазь, что вы передали, сотворила чудеса. Я восхищена. — улыбаясь своему другу ответила принцесса, и сбавила громкость разговора до шепота. — Лорд Бейлиш, я жажду новых знаний! Меня интересуют то, что недоступно никому, то что запрещено. Вы же знаете мой вкус, а я знаю, что вы имеете доступ. — смотря четко в глаза, настойчиво продолжила Нира.

— Именно из-за этого я Вами восхищаюсь. Вы единственная из королевской семьи, кто видит в чем настоящее богатство. Недавно я привез несколько интересных писаний из Пентоса. Философия и целительство. Эти книги запрещены Септой уже восемьдесят лет… В полночь они будут лежать в тайном коридоре у входа к вашим покоям. Прячьте их как только можете! — с хитрой улыбкой шепотом говорил лорд.

— Ох, лорд Бейлиш. Вы даже не представляете, как я вам благодарна за возможность узнать большее, чем положено женщине-принцессе. Честно, вас можно назвать моим другом или вы против? — Рейнира смотрела куда-то в толпу, чтобы не привлекать внимание людей на её диалог с мизинцем.

— Это честь для меня, Ваше Величество! — лорд не удержался и посмотрел на принцессу, посмеялся и счастливо улыбнулся.

Рейнира удивилась от «Ваше Величество», ведь так можно было называть только того, кто восседал на Железном троне.

На смех и резкое шевеление в стороне принцессы отреагировал Деймон, его растревожило такое общение между ней и владельцем лучшего борделя Семи Королевств, но он не пошел в их сторону, а лишь стал наблюдать.

— Не называй меня так, Петир, можешь обращаться ко мне без титулов и на ты. — сказала Рейнира в сторону друга. Бейлиш даже засмущался, этот разговор между ними был таким теплым, они смотрели друг на друга со счастливыми глазами, посмеиваясь между слов. На удивление, этого не замечал никто кроме обеспокоенного дяди.

Мизинец решил закрепить этот момент зарождения новой крепчайшей дружбы, он взял в руку очищенный мандарин со стола, протянул его на ладошке, принцесса попыталась взять, но не успела и услышала: “ в какой руке?». Нира не угадала, а после он показал что фрукт отсутствует и во втором кулаке, резко поднял руку и потянулся к её затылку, откуда и «достал» заветный плод. Они рассмеялись, словно тому не тридцать с небольшим, а твердые семнадцать. Порочный принц с этого момента был разъярен, «что блять вытворяет этот блошиный сутенер?!», но накинуться на него при таком количестве свидетелей он не мог.

Принцесса с диким удовольствием съела цитрусовый, облизала пальцы, запила кубком крепкого вина и вальяжным шагом отправилась к отцу с мачехой.

— Я рад, что ты присоединилась! — уже довольно пьяный король обратился к дочери, — Народу нужно видеть будущую королеву чаще!

Алисента долго оглядывала принцессу с ног до головы, она была возмущена таким нарядом, в глубине души безусловно завидовала и внешности, крови, тому как её обожают все, какой бы она грешной, злой и гордой не была.

В родственный круг вошел принц Деймон.

— А вот и наш победитель! — Визерис в сотый раз подошел обнять и похлопать по плечу брата.

Принцесса наконец заметила дядю, она узнала о его приезде и победе лишь вернувшись с охоты во дворец.

— Поздравляю, дядя! Полотна с этим боем будут восхитительны. Я надеюсь, Вы в здравии?

— Благодарю, моя принцесса! — Деймон взял её руку и поцеловал, — Не могу жаловаться, когда и на Вас раны.

— Вы друг-друга стоите! — смеется Визерис.

Рейниру и Деймона супруги оставляют одних. Принц взял девушку за локоть и отвел подальше от людей к стене.

Деймон остановился резко, так, что Рейнира почти врезалась в его плечо.

Он не взял её за руку — и именно это было хуже.

— «Kessa ao dōna sȳz?»

(Что ты надела?)

Она даже не сразу ответила. Медленно осмотрела себя — чёрное, алое, золото.

— «Ābrar.»

(Одежду.)

— «Daor.» — он сделал шаг ближе.

— «Ao dōna sȳz drakarys.»

(Ты надела вызов.)

— «Se gevie.»

(Так и было задумано.)

Его взгляд скользнул по её шее — туда, где лежало ожерелье.

Задержался. Потемнел.

— «Nyke gevie se ao lȳr gīmigon.»

(Я вижу, что ты смотришь.)

— «Nyke daor sȳrī.»

(Я смотрю, как все.)

— «Kessa ao kostōba?»

(И это тебя устраивает?)

Она приподняла бровь.

— «Ao kostōba.»

(А тебя — нет.)

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.

— «Skoros nyke vestragon se ao.»

(Когда я ушёл, ты была другой.)

— «Skoros ao hēnkirī.»

(Когда ты ушёл — мне пришлось.)

Пауза. Тяжёлая.

Он наклонился ближе — голос стал тише, опаснее.

— «Se kessa issa Petyr?»

(А это что — Петир?)

Она не отвела взгляда.

— «Iksos.»

(Да.)

— «Ao rȳbagon se lȳs.»

(Ты позволяешь ему слишком много.)

— «Ao rȳbagon nyke daor.»

(Ты больше ничего не позволяешь.)

Это задело. Он резко выдохнул.

— «Ao jorrāelagon daor sȳz.»

(Ты играешь опасно.)

— «Se ao jorrāelagon.»

(Я училась у тебя.)

Он посмотрел на неё так, будто хотел сказать слишком многое — и остановился.

— «Nyke gevie ao sȳz gevives.»

(Я вижу, как он на тебя смотрит.)

— «Kessa ao ziry iksos?»

*(И что?) *

— «Nyke ziry.»

(Мне не всё равно.)

— «Ao daor rȳbagon nyke.»

(Ты не имеешь права.)

— «Nyke iā daor?»

(Правда?) — он усмехнулся криво.