Феликс. Две твердыни (1/2)

Вокруг стлался рваный туман докуда хватало глаз. Токкэби мог бы так сказать, если бы у него были глаза. Но в этом измерении у него и тела-то не было. Только восприятие этого пограничного пространства, куда он шагнул из своей пещеры. Здесь не существовало ни расстояний, ни времени — лишь бесконечное ничто, частью которого он и сам являлся. Как бы парадоксально это ни звучало.

Его личное «ничто» проецировалось в Средиземье в одной конкретной пещере горы Намджа на Мглистом хребте, что неподалёку от Ривенделла. Пещера славилась своими таинственными ходами и подземными озёрами. За последние столетия туда всё чаще случайно забредали или селились на время живые существа: лесные эльфы, гоблины, хоббиты и даже люди. Они наполняли и пропитывали пространство эхом своих эмоций: любопытством, страхом, вожделением, тщеславием. Эта чужая энергия слой за слоем оседала на каменных стенах, наслаиваясь и сгущаясь, пока из этого хаотичного сгустка не соткался токкэби.

Долго он не имел тела, оставаясь бесплотным духом. Не особо осознавая себя, дрейфовал между воплощением и небытиём. Всё изменилось, когда в пещеру пришли какие-то юнцы, и среди них — Он. Эльф, из которого магия хлестала наружу необузданным потоком.

Заворожённый излучаемой силой, токкэби потянулся к ней, как мотылёк к пламени свечи. Приближаясь к магическому источнику, и сам не заметил, как приобрёл материальную форму.

В ту ночь его воплощение было зыбким зеркалом: каждый из сидящих у костра увидел в токкэби отражение собственной сути. Кричащие подростки разглядели какого-то уродца, не подозревая, что лицезреют собственную безобразность, но прекрасный эльф…

Смотрел на него как на самое пленительное существо на свете. И чем дольше он не отводил взгляд, тем больше влиял своим восприятием на внешность токкэби… и тем красивее становился последний.

А с той самой первой встречи Хёнджин не сводил с него глаз практически никогда. Стоило ли удивляться, что токкэби и в самом деле стал чарующе обворожительным. Таким, каким его видел Хёнджин.

Мысли о любимом окутывали облаком нежности и тоски. Вдруг в туманном ничто, простирающемся вокруг, проступили знакомые очертания.

— Хёни? — неуверенно произнёс токкэби. Навоображал он его, что ли?

Трудно было ожидать, что в этом пространстве, похожем своей зыбкостью на сон, мог появиться его Хёнджин.

Однако — фигура резко развернулась, лицо вытянулось в изумлении… и это, действительно, был его эльф. Здесь, в этом междумирье.

— Ёнбок! — выдохнул он.

Похоже, волшебная сила Хёнджина вновь помогла токкэби обрести плоть. Даже в этом пространстве, сотканном из небытия, он перестал быть «ничем». У него снова было тело — которое эльф сжал в неистовом объятии.

Это казалось невозможным, но факт оставался фактом: каким-то образом Хёнджин пробрался в эту пустошь между мирами.

— Ёнбок, я так соскучился!

Эльф излучал тоску, и отчаяние, и любовь — так много любви! Токкэби вжался в него, впитывая в себя это изобилие эмоций, пока они не стали его собственными.

— Как ты попал сюда, Джинни?

Хёнджин рассматривал его жадно, обводя взглядом черты лица, будто пытался удержать, и запомнить, и налюбоваться. Ёнбок понял, что его возлюбленный не услышал вопроса.

— Джинни?

— А? Что?

— Я спрашиваю, как ты здесь очутился?

— Эммм… просто заснул?

Хёнджин явно не понимал, где оказался и что пространство вокруг вполне реальное. Он крепче сжал объятия.

— Ёнбок-а, пожалуйста, — жалобно простонал он, — не оставляй меня.

— Ох, Джинни… — токкэби отстранился и, не в силах сдержаться, прижался своими губами к чужим.

Печаль, скорбь, любовь, отчаяние, нежность струились сквозь них обоих, стирая границы: стало неясно, где чьи эмоции — всё стало общим.

— Я тоже, Хёни. Так, так сильно соскучился!

Но стоило теплу чужих ладоней на пояснице стать по-настоящему живым, как всё пропало.

И Хёнджин тоже исчез, как рассеявшееся видение.

Сквозь всё ещё протянутую нить связи между ними Ёнбок ощутил угнетающую тяжесть и липкую усталость, словно на той стороне тело эльфа в одно мгновение перестало быть лёгким и свободным, превратившись в безжизненную статую.

— Джинни? — запаниковал он. — Что с тобой?!

Ответа не последовало, и Ёнбок вдруг перестал чувствовать его вообще, чувствовать хоть что-либо. Будто на той стороне соединяющей их нити эльф больше не существовал.

По внутренностям хлестнул страх, и токкэби взвыл от отчаяния.

Собрав усилием воли намерение, шагнул из тонкого измерения обратно в пещеру и, сорвавшись с места, молнией метнулся к выходу.

Он нёсся сквозь лесную чащу, не разбирая дороги, выбежав из пещеры босиком — как был. Только одна мысль стучала в висках и гнала вперёд: с Хёнджином случилось что-то ужасное. А его не было рядом.

Повезёт ещё, если его волшебного эльфа просто оглушили какие-то люди. С ними он сможет разобраться, как когда-то разобрался с несносными мальчишками, избившими Хёнджина. Навести морок, сгустить эмоции страха, и напуганные людишки сами разбегутся, придумав себе то, чего боятся больше всего.

Но если это некто магического происхождения…

Ёнбок припустил ещё быстрее, не замечая, как в ступни впиваются твёрдые камни, а острые сучки цепляются за кожу, оставляя порезы.

«Только бы не злобные твари, сотканные из тёмной силы», — молился он про себя.

Глупые люди возомнили, что если они будут игнорировать магию, то та исчезнет из мира. Как же он смеялся про себя над их наивностью. Если зажмурить глаза, то окружающее пространство никуда не исчезнет.

Однако людям удалось построить своё представление о мире. Воздвигнув каменные поселения, отгородившись от природы, они ослепли и оглохли к шёпоту мироздания. В своих городах они не замечали магию, утверждали, что она не существует, запрещали. Пока не стали невосприимчивы к ней. Потоки силы вихрились вокруг людей, текли сквозь них, но больше никто не умел собирать эту силу и управлять ею.

Но Хёнджин был другим. По какому-то неведомому стечению обстоятельств он умел это делать, даже если сам не осознавал, как.

Ёнбок не думал, куда мчался. Их связь с Хёнджином работала для него лучше всякого компаса. Дыхание сбилось, сердце стучало где-то в горле и норовило выскочить наружу, пот катился по спине, когда Ёнбок наконец выбежал на поляну. Упёршись руками в колени и делая жадные вдохи, он хаотично оглядывался, пытаясь понять, что происходит.

Внимание привлёк тлеющий огонёк костра вдалеке, смутные силуэты на земле, и — он судорожно выдохнул — над одним из них кружили чёрные тени, точно стая алчных коршунов, состоящая из одной лишь тьмы.

Похоже, сбылись его худшие опасения — на Хёнджина напали какие-то потусторонние сущности. Ёнбок с трудом сдержал первый порыв ринуться в их гущу, стараясь трезво оценить свои шансы против тех, с кем имел дело.

Приглядевшись, он с осторожным облегчением отметил, что тени не обрели ещё законченных форм. То были не воплощённые сущности, а лишь их предвестия, бледные и жадные. С подобным сбродом, не обретшим форму, разобраться было вполне ему под силу. Сорвавшись с места, он подбежал к Хёнджину и рухнул на колени рядом, прикрыв того своим телом. Повернув искажённое в ярости лицо к нависшим теням, Ёнбок сорвался на низкий раскатистый рык:

— Āþa-khuz-ūd māna-raukā bur!

Слова на сакральном языке валарин разрезали воздух гортанными взрывами и шипящим придыханием. «Убирайтесь отсюда прочь, пакостные создания!»

Тени замерли. Их беспорядочный хоровод распался. Явно не ожидая услышать обращение на древнем языке богов, они отпрянули в сторону, сбившись в тревожное, колеблющееся полукольцо.

Тень, что была плотнее и темнее прочих, выдвинулась вперёд. Её голос прозвучал где-то в самой глубине сознания Ёнбока — тихий, шелестящий, полный липкой зависти.

— Nēna-kurū, mānā-thandā. Ithās tulma ā-rakla, ā-panā.

Слова вползали в разум, неся с собой тот самый, знакомый до мурашек, вкус первородной пустоты. «Дитя-Из-Небытия, мы-твои-соплеменники. Мы происходим из той же бесформенной сути, того же голода».

— Tulma kīm’a tara — pāna arta-kurun, pan’aššī iþā-ra šadda — thī, mīsi, mīsi aþā-ra vēsa, mānā-kurun tulma-raukā īd.

Смысл их просьбы стал ясен прежде, чем тень закончила фразу. «Желаем мы одного — обрести истинное воплощение, подобное твоему. Нам нужна лишь искра — малая, малая частица силы-этого-мира, что течёт в сем человеке, чтобы и мы могли обрести форму».

— Позволь нам отпить его света, — перейдя на всеобщее наречие, выдохнула тень прямо в сердце Ёнбока. — Разве ты забыл, как тоскливо быть ничем?

Собственная, некогда бестелесная суть отозвалась на этот зов смутным эхом воспоминания о небытии. Он решительно отсёк это чувство, и голос его прозвучал хрипло и с яростью, от которой задрожал воздух:

— Thānā iþalma-rauka bur bān! Tul’kīm pana uruš-khuzūn!

«Этот волшебник — мой! Ищите себе источник в иных местах!»

Тени зашевелились, их аморфные очертания сгустились от обиды и недоумения.

— Ilma, thandā… — попробовала вновь начать другая тень, и в этом обращении «Но, собрат» прозвучала вопросительная укоризна.

Ёнбок вскочил с колен. В его фигуре, в развороте плеч, в сверкании глаз разгорелся холодный и неумолимый огонь, выражающий столько бескомпромиссной воли, что тени невольно попятились.

— Aþa-khuz-ūd! — прогремел он окончательным приговором.

«Прочь отсюда!»

Выплюнул напоследок гортанное и властное: Namja!, хлестнувшее пространство ударом печати, ставящей точку в возможном продолжении диалога. Оно не имело перевода в языке людей — это был акт чистой воли, слог-приказ, активирующий всё сказанное до него.

Наступила тягостная пауза. Создания медлили, их безглазое внимание всё ещё тянулось к Хёнджину, к живительному теплу его силы — тому самому ключу, который однажды сделал возможным существование Ёнбока. Немного поколебавшись — подобно туману, не желающему рассеиваться, — сущности всё же нехотя отступили. Они стекали в темноту, уползая в щели между корнями и в густую черноту под сенью деревьев, пока от них не осталось лишь ощущение влажного холода и тяжёлого взгляда, наконец-то отведённого в сторону.

Ёнбок повернулся к Хёнджину и замер, жадно обводя взглядом каждую черту. Даже без сознания лицо эльфа хранило отпечаток нежной одухотворённости: темные ресницы, легкой тенью лежавшие на бледных щеках, плавный изгиб бровей, губы, чуть приоткрытые в едва уловимом прерывистом дыхании. Не в силах сдержаться, токкэби протянул руку и трепетно провел кончиками пальцев по холодной коже виска, ощущая под ней драгоценный пульс. В этом простом прикосновении выплеснулось всё, что накопилось в нём за дни разлуки: немое обожание, щемящая тоска и безграничная нежность.

Ёнбок нащупал чужую ладонь. Обычно пылающая жаром кожа эльфа сейчас отдавала непривычной прохладой. Пальцы сжали холодную руку, желая передать своё тепло.

Внезапно его пронзило ослепляющее озарение, перехватившее дух.

Токкэби был простым существом. Как полый сосуд, сотканный из чужих эмоций, он всего лишь вмещал то, что в него вложили.

Хёнджин наполнил его своей любовью, и токкэби был счастлив отдавать её эльфу обратно, но… Он всегда полагал, что связывали их двоих только чувства одного Хёнджина. А он по своей природе был неспособен испытывать ничего своего. Дитя безликого ничто и отражение чужих чувств, он был уверен, что эта жгучая нежность, эта сладкая мука в груди — не его собственная. Лишь эхо, отблеск той необъятной любви, что излучал Хёнджин, наполняя его — пустой сосуд — до краёв чудесным, но чужим светом. Он был лишь формой для этого чувства, его временным вместилищем.

Но сейчас, глядя на безжизненное тело эльфа, лежащего в забытьи, пережив холодящий ужас от мысли потерять его навсегда, Ёнбок осознал, что это он. Сам. Чувствует. Внутри клубились его страх, его желание согреть, его тоска, его любовь. Не Хёнджина — а его собственные.

Это было абсолютно невозможно, противоречило тому, что он из себя представлял, но факт оставался фактом. Чувства, что он испытывал столько лет, перестали быть отражением любви Хёнджина. Они просочились в саму его суть. Эта любовь была уже не чужой тенью, а тем, из чего он состоял.

Поражённый внезапным открытием, Ёнбок ошарашенно вглядывался в умиротворённое лицо спящего эльфа. Ресницы Хёнджина дрогнули и приоткрылись.

Взгляд его, затуманенный неполным пробуждением, безмятежно блуждал по склонённому над ним лицу Ёнбока, а губы, ещё бледные от недавнего нападения, расползлись в медленной, сонной улыбке.

— Ббоки! — он провёл пальцами по веснушчатой скуле, мечтательно улыбаясь. — Ты опять мне снишься?

Витая в сладкой грёзе, Хёнджин гладил его щёку, всё больше просыпаясь. Постепенно сонная пелена в его глазах осыпалась. Улыбка замерла, сменилась мимолётным изумлением, а затем — стремительным узнаванием. Будто опасаясь, что видение рассыплется, Хёнджин резко сел и вцепился в рукав Ёнбока, а затем — в его плечи, притягивая к себе с отчаянием и радостью.

— Ёнбок, это правда не сон? Ты здесь, со мной?! — он отстранился, пристально вглядываясь. На ресницах блеснули слезинки.

— Хёни, — всхлипнул токкэби.

Не веря своему счастью, Хёнджин притянул его к себе и стал покрывать несдержанными поцелуями брови, лоб, скулы. Добравшись до губ, он замер на мгновение, будто по-прежнему опасаясь, что Ёнбок вот-вот исчезнет, но всё же прикоснулся осторожно. Но сразу же, не сдержавшись, со стоном нырнул языком внутрь.

Первоначальная заторможенность Ёнбока, его ошеломлённость только что пережитым открытием растаяли. Он отвечал на поцелуй с той же жадной нежностью. Все остальные мысли вылетели из головы.

Руки Хёнджина, вновь горячие и требовательные, оглаживали его предплечья, грудь, бока, вжимая в себя всё ненасытнее. Собственное тело отзывалось на эту настойчивость пробуждающимся желанием.

Он с огромным трудом выставил руки, отодвигая от себя Хёнджина.

— Джинни, подожди… — выговорил хрипло.

Хёнджин оторвался, дыша тяжело и прерывисто. Затуманенным взором смотрел на свои руки, сжимающие Ёнбока в объятии.

— Твои друзья буквально в паре метров от нас.

Хёнджин, будто совершенно забыв обо всём, кроме своего токкэби, с недоумением оглянулся на неподвижные фигуры у едва тлеющего костра. Дикий счастливый блеск в его глазах поугас, сменившись смущением. Он откинулся назад, грудь его высоко вздымалась.

— Нам нужно поговорить, Джинни, — тихо, но твёрдо произнёс Ёнбок, трогая пальцами собственные губы, на которых ещё ощущались чужие. Говорить не хотелось — хотелось продолжить целоваться.

Хёнджин резко, почти испуганно замотал головой. Казалось, сама мысль о разговоре ввергала его в тот ледяной ужас, из которого он только что выбрался. Его пальцы, только что ласкавшие, впились в ткань рубашки Ёнбока с силой, словно он пытался физически удержать его от произнесения роковых слов.

— Нет, Ёнбоки, пожалуйста, — пробормотал он, соприкоснувшись лбами. — Пожалуйста, не бросай меня.

Сердце токкэби сжалось от этой мольбы. Он положил ладонь на взъерошенные волосы Хёнджина, погладил их.

— Нам надо многое прояснить.

Хёнджин замер, прислушиваясь к тону больше, чем к словам. Потом медленно, с неохотой, оторвался, чтобы взглянуть на него. И взгляд этот, вначале упрямый и испуганный, становился всё более шокированным, когда Хёнджин впервые внимательно всмотрелся в токкэби. Легкая, почти летняя одежда, промокшая от ночной сырости. Босые, запачканные землёй и хвоей ступни, сбитые о сучья и камни. Руки, исцарапанные в кровь.

— Боже… Ёнбок, — вырвалось у Хёнджина шёпотом, полным смятения.

Его страх отвержения мигом испарился, сменившись стыдом и тревогой.

— Ты же весь в порезах! И замёрз!

Он вскочил на ноги и рванул к своей сумке, безжалостно и деловито перерывая её содержимое. Вытащил оттуда что-то объёмное и мягкое.

— Продевай руки.

Не слушая слабых возражений о том, что ему не холодно, натянул кофту на Ёнбока, зашнуровал до самого подбородка и накинул капюшон, почти полностью скрыв лицо в тени.

— Почему ты босиком, Ёнбок? Где твоя обувь?!

Хёнджин снова полез в сумку и, после недолгих поисков, извлёк нечто совершенно неожиданное и трогательное: пару плюшевых домашних тапочек в виде медведей с пришитыми чёрными бусинами-глазками. Хёнджин сжал их в руках, и на его губах дрогнула улыбка, горькая и нежная.

— Прихватил с собой на всякий случай, — пробормотал он, опускаясь на колени перед Ёнбоком. Растирая руками его грязные холодные ступни, осторожно надел сначала пушистые носки, а сверху тапочки. — Глупо, да? Но я подумал, если напомню о доме, то, может, тебя потянет назад.

У токкэби защемило сердце от внезапного прилива нежности. Невозможно было не любить Хёнджина. Как он мог думать так долго, что эти чувства — не его собственные, а всего лишь отражение? Он отвёл взгляд, пряча внезапно подступившие слёзы.

— Хёнджини, ты самый лучший, — вырвалось сдавленно.

Эльф в ответ на это признание лишь прерывисто выдохнул.

— Здесь недалеко есть озеро, — Хёнджин вытер ладони о колени. Он говорил уже спокойнее, вернув себе подобие самообладания. — Пойдём, надо промыть твои ноги. Сейчас только подброшу дров в костёр, чтобы эти, — он кивнул на спящих в обнимку товарищей, — не замёрзли.

— Кто это с нашим Бинни? — бросив взгляд в сторону фигур у костра, спросил токкэби.

— Мы хоббита встретили. Завтра познакомишься, — голос Хёнджина сорвался, и он прочистил горло.

Токкэби почувствовал укол вины. Хёнджин явно не был до конца уверен, что Ёнбок останется до утра.

Ёнбок и сам не был уверен.

Несколько сухих веток с треском упали в костёр, высекая снопы искр. Пламя разгорелось, отбрасывая длинные пляшущие тени.

Токкэби, укутанный в мягкую, пахнущую Хёнджином кофту, сидел неподвижно, словно завороженный наблюдая за передвижениями эльфа. Внутри же его бушевала оглушительная буря. Осознание, обрушившееся на него, жило в нём трепетной и пугающей мыслью.

Он. Любит.

Умеет любить.

Как это могло случиться?

Вначале ему было любопытно отношение человека, оказавшегося волшебником.

Затем пришло сладкое, эгоистичное упоение безграничным теплом, что тот изливал на него. Токкэби впитывал любовь, как иссохшая почва впитывает влагу, сам не замечая, как эта влага стала прорастать в нём собственными, живыми корнями.

Где кончалось отражение чувств Хёнджина и начинались его собственные? Он уже не мог отделить одно от другого. Стал вместилищем этой любви настолько полно, что та перестала быть просто чувством — она стала воздухом, которым он дышал, тканью из которой он был соткан.

Только сейчас он понял, откуда взялось желание защитить Хёнджина от самого себя. И почему сбежал он из Эсгарота, гонимый страхом причинить вред источнику всего своего мира.