Кукла колдуна (1/2)

Во всей квартире ни единого звука. Тишина такая, в которой едва различимо слышится цоканье стрелок старых часов с кукушкой, что висят в кухне прямо над входом. Только это еле уловимое тиканье и приглушённый шум процессора, стоящего в ногах, под письменным столом. За окнами в тусклом свете фонаря кружатся крупные хлопья снега — в Москву пришла самая настоящая зима — а голова Хван Хёнджина кружится вовсе не от повисшего на кончике носа экзамена по начерталке, а…

С огромного тридцатидюймового монитора на него пялятся немигающим взглядом серые глазища, хитрые такие, с застывшими в уголках смешинками, до костей просверливают. Будто бы изучающе, или, скорее, насмехаясь. Автокад с недоделанным чертежом каких-то хитровыебанных «кудрявых гвоздей» — как ласково называет их Минхо — давно свёрнут без предварительного сохранения. А рука Хёнджина уже сжимает другой болт. Тот, что в разы крупнее недорисованных, с поблескивающей от смазки головкой, торчащей из-под резинки домашних шорт.

Хван вглядывается в глаза на фотокарточке с аватарки в телеге — пытается отыскать в них что-то настоящее за мутной плёнкой контактных линз, меняющих истинный цвет. Ожидаемо, не находит. Всё в этом пацане, улыбающемся ему с фотки, фальшивое и искусственное. От холодного пепельного оттенка волос, обрамляющих впалые щёки, до той же улыбки во все тридцать два.

Бесит!

Внешностью своей пидорской, этой лыбой от уха до уха, напускной — показушной, как думается Хёнджину — доброжелательностью. Ему хочется вмазать.

Им же — вмазаться.

Вместо мета, который богатенькие кутилы-одногруппники, через «надёжные каналы» каждую пятницу непременно перед своими закрытыми вечеринками добывают. Хван не пробовал лично, но по предположениям — эффект сродни наркоте. Иначе какого хера его так вштыривает от одной только фотки убогого качества, растянутой на весь экран?

Член в подтверждение собственных мыслей уверенно дёргается в руке. По пальцам катятся первые капли. Перед глазами пляшут белые пятна, что те пушистые снежинки за окнами, а обнажающая белоснежный ряд зубов улыбка расплывается и рябит, создавая впечатление, словно этот мудак взаправду над ним потешается. Наблюдает через монитор за тем, как сладкая судорога оргазма сводит тело Хёнджина. Как поджимаются его губы в попытках сдержать стон. Как мелко-мелко дрожат чёрные ресницы, когда он жмурит глаза от удовольствия. А этот шкет только палит с экрана и ржёт.

Ёбаный Феликс Ли.

***

Персональный ад Хван Хёнджина начался несколько месяцев назад, когда институтский друг, Крис Бан Чан, позвал его и ещё нескольких ребят зависнуть на даче. С шашлыками, баней, литрами пива, песнями под гитару и симпотными девчонками. Если бы Хёнджин знал, чем обернётся тот уикенд в старом бабкином доме где-то на краю географии, за Купавной — ни за какие коврижки бы не поехал.

Но Крис лично заверил, что предки не против, мол его последнее свободное лето и надо оторваться по полной. Если в ту ночь что и оторвалось — так это натуральность Хвана. Натурально так оторвалась и отъехала, помахав на прощанье ручкой. Правой. Той самой, которой он теперь стабильно дважды в неделю надрачивает на убогого пацана.

Хёнджин в дачных попойках не был силён. Его бабушка, в отличии от бабули Криса, не выращивала помидоры в теплице — она красила губы красной помадой, надевала пальто с соболиной горжеткой и отправлялась с подружкой, такой же старой клячей, на премьеру в Большой.

Отец Хвана преподавал в той же Бауманке, в которой почти с отличием закончил свой первый курс Хёнджин, а до того работал главным инженером на заводе Туполева. Том самом, который при Союзе значился гордостью советского граждан авиапрома. Не до огородов ему, короче, было.

Мать — главбух, с утра до ночи в цифрах, отчётности и дебетах с кредитами. Ей тоже эти ваши саженцы и рассада до пизды, у неё поважнее задачи есть — как наебать налоговую и не быть вые… ну в общем, взрослые такие задачи, в суть которых Хвану вникать было лень. Главное, что ему на каждый день рождения дарили новую приставку, велик и даже гитару.

По итогу та поездка стала для Хёнджина своеобразным лишением дачно-вписочной девственности. И началось всё с электрички на Курском вокзале, на которую они опоздали, потому что Минхо проспал, Чанбин проебался с нужной платформой, Джисон как-то невзначай тоже прослушал будильник, а Крис… а Крису в нагрузку родаки повесили какого-то сопляка. Вроде как, сын маминой кузины или подруги, в общем — седьмая вода на киселе.

И вот, стоя под палящим августовским солнцем и прикрывая глаза ладошкой на манер козырька, Хёнджин едва ли не язык прикусил от удивления, когда увидел понурого Криса, а за его спиной с другой стороны от гитарного грифа, обтянутого чёрным чехлом, вместо двух обещанных старшекурсниц…

…щуплое нечто в огромных солнцезащитных очках, болтающейся на плечах белой майке алкоголичке, драных джинсах и армейских берцах. И можно было бы подумать, что паренёк перепутал эпохи, под нефора косит, но… его большой рот был вымазан — а иначе и не скажешь — красной, блять, помадой. Прям такой, как у бабушки Хвана. И примерно также неаккуратно, будто наспех и в темноте.

На тонюсенькой шее мальчишки болтались увесистые металлические цепи, звонко бились друг об дружку и, наверняка, больно ударяли по выпирающим ключицам при каждом его шаге. По плечам в такт движениям хлестали серебристо-белые длинные пряди волос. Он то и дело поправлял чёлку, что без устали лезла в глаза, цепляясь за дужки очков, и теребил кожаные ремешки браслетов, обвивающих правое запястье.

Мальчик — с виду ему было не больше шестнадцати — крутил головой в разные стороны, как собачка на приборной панели батиной девятки из детских воспоминаний Хвана, и всем своим видом выдавал так неумело скрываемое волнение. И Хёнджину даже стало бы его жалко — в берцах-то в такую жару — если б не одно но…

— А где тёлки? — мученически взвыл прославленный бабник потока, Чанбин, и оглядел пацана недоверчивым взглядом. — Эт чё за хер?

— Сам ты хер!

Пробасил мальчишка. А Хван чуть не присвистнул от чужой дерзости и неподходящего внешности глубокого грубого голоса. Такого, будто парнишка не тоненькие дешманские kiss в тайне от мамки покуривает, а смолит беломором с работягами после смены на заводе.

— Мой троюродный брат, Феликс — отчитался почти извиняющимся тоном Крис и зыркнул на того самого Феликса, — Не выёбывайся, а то домой пешком пойдёшь!

Чанбин почти смирился с тем удручающим фактом, что вместо двух длинноногих красоток им в довесок достался один хамоватый малолетка, и даже представился по-человечески. И пожал Феликсу руку.

Когда очередь знакомиться по-мужски дошла до Хвана, он покосился на узкую ладошку с тонкими наманикюренными пальцами и непроизвольно закатил глаза. Кажется, что даже цокнул несдержанно, потому что Феликс фыркнул что-то похожее на Блять себе под нос, но руку не отвёл. Хёнджин крайне охуел во второй раз — не смотря на внешнюю хрупкость и девчачьи кисти, рукопожатие у этого Феликса оказалось очень крепким. Настолько, что Хван даже услышал, как хрустнули его суставы в чужой, с виду почти что детской ладони.

Феликс, продолжая всё так же нагло пялиться поверх оправы очков, ухмыльнулся и облизал свои красные губы. А у Хёнджина вдруг как-то разом проступила испарина — аккурат на ладошке, которую по-прежнему цепко сжимали эти тонюсенькие пальцы.

— Жарко.

Усмехнулся Феликс и отпустил чужую руку. И, пока Хван пытался незаметно размять прохрустевшие суставы, этот мелкий засранец демонстративно отёр ладонь о бочину. Всё с той же уебанской ухмылкой. Ну каков нахал!

До дачи они добрались, когда солнце уже успело миновать свой пик. На улице от этого не становилось прохладнее — прогретый за первую половину дня воздух раскалённым жидким металлом обволакивал лёгкие, не позволяя дышать полной грудью. Хёнджин то и дело тяжело вздыхал, пока они топали от ближайшей к станции «Пятёрочки» в сторону участка. Крис и Чанбин тащили пакеты с пивом, Минхо обеими руками обнимал огромный мешок с какими-то чипсами и сухариками, а в руках у Джисона и Хвана было по пакету с мясом, углями и всякой около шашлычной атрибутикой.

Полиэтилен до рези болюче впивался в кожу, Хёнджин делал остановки, перекидывал пакет из одной руки в другую и ещё более тяжко вздыхал, поглядывая на белобрысого, плетущегося за ними следом. Тот на полном расслабоне вышагивал, не утруждая себя ничем тяжелее электронки с приторным фруктовым запахом. И если и пыхтел, то лишь для того, чтобы выпускать густые клубы дыма из своего рта в блядской красной помаде. Гандон ругнулся про себя Хван и прибавил шагу, нагоняя идущего впереди Минхо, а то он уже чипсы жрёт прямо из пакета.

Ближе к вечеру, когда жара понемногу начала спадать, Крис принялся разводить костёр для шашлыка. Чанбин бегал вокруг, подкидывая какие-то ветки в готовые тлеющие угли, с криками Ты лишил меня возможности бросить пару палок, получай! Джисон излишне профессионально шинковал овощи, а Хо по-хозяйски взялся сервировать стол. Его б воля, он бы и бабушкин сервиз из серванта вытащил, но Бан Чан сказал, что переломает руки тому, кто посмеет прикоснуться к семейной реликвии — его, мол, даже на новый год не всегда достают.

Хёнджину досталось самое весёлое занятие — топить баню. Можно подумать, он хоть раз за свои девятнадцать лет этим занимался. Он, признаться честно, и в самой бане-то ни разу в жизни не бывал, а уж как её топить и подавно не знает. Но Крис отмахнулся и бросил залипающему в телефон Феликсу Научи его. Из-под нависшей выбеленной чёлки на Хвана уставились глаза-блюдца. Серые такие, блестящие как начищенный таз и совершенно — абсолютнейше — недобрые!

Вы когда-нибудь видели, как миниатюрная «почти что девчонка» колет дрова? Нет? А вот Хван Хёнджин видел! Точнее, впервые увидел в этот треклятый вечер.

Феликс, мать его за ногу, Ли повёл Хвана окольными путями по территории участка, между грядок с отошедшей уже в этом году клубникой и кустами крыжовника, к небольшому сараю, что примостился у самого забора. Как выяснилось позже, его бабушка и бабушка Криса — родные сёстры, и в этом доме Феликс бывал каждое лето ещё во времена начальной школы. Но это не суть, главное, что отличало его от Хёнджина, помимо дачного опыта, и от того бесило второго в разы больше — Ли умел держать в руках топор.

А ещё знал, как правильно поставить бревно, с каким замахом ударить, чтобы попасть чётенько по центру и расколоть на две ровные половинки. И выглядел при всём этом, как сошедшая с обложки эскваира модель: с лёгким блеском испарины на лбу, со сползающей по плечу лямкой майки, с лоснящейся в лучах заходящего солнца светлой кожей, под которой от запястий до локтей извивались бледно-голубыми змейками вздувшиеся от нагрузки вены.

Хван залип непроизвольно. Он такого не планировал вовсе, но, когда настолько красивый пацан с этими губищами, выбивающимися из общего образа, профессионально разделывается с поленьями — тут вообще-то грех не залипнуть. Даже если ты самый натуральный натурал во всей округе.

После того, как добрая половина брёвнышек была мастерски расхерачена, а майка Феликса бесстыдно облепила его мокрую грудь, высвечивая мелкие горошины сосков — щёки Хёнджина отчего-то зарделись румянцем в цвет клонящегося к горизонту солнца, — Ли уселся на корточки и стал аккуратно придерживать совсем мелкую дощечку своими пальчиками с таким порно-рокерским чёрным маникюром.

В его правой руке всё ещё увесисто лежал топор. Он перехватил его поближе к обуху и принялся ювелирно строгать древесину — от доски в разные стороны отлетали щепки, а кукуха Хвана отлетела ещё на том моменте, когда ловкие пальцы проскользили по покрытому лаком топорищу.

— Ты так и будешь глазеть?