Часть 9 (2/2)

— О какой правде идёт речь? — его голос становится ниже, опаснее. — Играешь со мной? Тогда давай поиграем без иллюзий. Ты знаешь, зачем я здесь. И ты знаешь, что эта доска — лишь предлог.

Тэхён не шевелится, но его ноздри едва заметно расширяются — альфа напротив пахнет бурей, дорогим табаком и чем-то первобытным, что будит в нём забытую дрожь. Он медленно тянется к платку, но Чонгук перехватывает его руку — хватка железная, безжалостная.

— Не трогай, отвечай мне, — рычит альфа, наклоняясь ближе. Их лица разделяют теперь лишь несколько сантиметров.

Омега вырывает руку, но в его глазах вспыхивает что-то дикое, неукротимое. Он смахивает платок одним движением и под ним оказывается засада: белые камни окружают группу чёрных, отрезая их от основной территории.

— А вы не знаете, господин? — Тэхён улыбается впервые за вечер, и эта улыбка остра, как осколок стекла: холодная и безжалостная. — Или вам всё равно? Так вы решили поступить: просто проигнорировать факт своего обмана?

— О чём ты? — Чонгук морщит лоб, искреннее непонимание смешивается с нарастающим раздражением.

Омега хмыкает и пододвигается ближе. Настолько близко, что его дыхание, горячее и прерывистое, касается кожи альфы. Губы почти касаются уха, слова вырываются шёпотом, предназначенным только для одного слуха:

— О том, что мой даннэ — не ты.

В глазах Чонгука проскальзывает вспышка: сначала чистое, животное непонимание, а затем, мгновенно накрывает, густая, чёрная злость. Тэхён уже делает движение, чтобы отстраниться, но альфа действует быстрее. Его рука, словно стальная ловушка, смыкается на запястье омеги. Чонгук не рассчитал силу: резкий рывок, и Тэхён летит за ним, спотыкаясь, к выходу из комнаты. В пустом, холодном коридоре альфа разворачивается и толкает его. Слишком сильно. Спина омеги с глухим стуком ударяется о каменную стену, выбивая из лёгких воздух.

Но Чонгук не даёт опомниться. Он вминает Тэхёна в стену, кладя ладони по обе стороны от его головы, загораживая собой весь мир. Его взгляд, горящий и неумолимый, впивается в глаза омеги, выискивая в их глубине хоть намёк, хоть тень той чудовищной лжи, что только что прозвучала.

— Я не врал тебе, — голос альфы низкий, сдавленный, каждое слово выходит через силу. — Когда сказал, что буду твоим даннэ. Я ответил на то письмо согласием.

— Ложь! — крик вырывается из Тэхёна, сметая всю напускную холодность, всё показное равнодушие. Его глаза широко распахнуты, в них настоящая, дикая боль. — Тогда почему в ту ночь меня привезли не к тебе? Почему тогда Минхо сжимал меня в своих объятьях? Почему?! Ответь мне!

Чонгук отшатывается, будто получив физический удар. Весь его гнев, вся ярость замирают, растворяясь в леденящем потоке понимания. Он видит это. Видит, по прыснувшим слезам из глаз омеги, по мелкой, неконтролируемой дрожи, сотрясающей его тело. Слышит, как его голос ломается, срывается на хриплый на словах «сжимал меня». В этих двух словах — вся бездна унижения, страха и предательства.

В Чонгуке что-то щёлкает. Звериное, первобытное бешенство закипает в крови, глаза наливаются густым алым, мир сужается до точки мести. Он готов разнести здесь всё, превратить в пыль того, кто посмел... Но он видит Тэхёна. Видит, как тот съёжился, как плачет, потерянно и беззвучно. И это зрелище оказывается сильнее любой ярости.

Осторожно, почти с благоговением, он тянется к нему рукой.

— Не прикасайся ко мне! — Тэхён отбивает его руку, голос звенит, как натянутая струна, готовая лопнуть. — Я доверился тебе! А что сделал ты? Беги к своему муженьку и больше не смей никогда ко мне приближаться. — он делает резкий вдох, и следующая фраза вылетает ледяным, окончательным приговором: — Ах, да, если ты не знал, теперь у тебя и права такого нет. Я теперь принадлежу другому.

Слова Тэхёна бьют наотмашь, заставляя Чонгука замереть на месте. Смысл сказанного оседает в сознании тяжелым, удушающим грузом. Осознание того, что грань перейдена и законные права на омегу теперь принадлежат другому, превращает внутреннюю ярость альфы в холодное отчаяние. Он смотрит на дрожащего юношу, и в этом взгляде читается невосполнимая потеря: всё, что он пытался защитить, было осквернено чужой жестокостью.

***

Мамехо, завидев, как молодой господин властно выводит бледного, едва держащегося на ногах омегу, бледнеет сама. Она моментально осознает масштаб катастрофы и, не теряя ни секунды, бросается вглубь коридоров на поиски Матушки. Сердце женщины колотится об ребра: она знает, что добром это столкновение не кончится.

Матушка, едва услышав имена «Ви» и «Чон Чонгук», произнесённые в одном предложении, сразу понимает всю суть проблемы. Она ожидала чего-то подобного.

— Господин Чон, — аккуратно начинает старуха, появляясь в дверях и стараясь своим ровным, сухим голосом сбить накал атмосферы. — Могу ли я чем-то вам помочь?

Чонгук резко оборачивается.

— Письмо, — отчеканивает он, глядя старухе прямо в глаза. — Я ответил на ваше письмо немедленно. Ответил на все условия. Почему вы не дали мне знать? Почему вы молчали и в итоге выбрали Минхо?

На лице Матушки отражается искреннее замешательство.

— Господин... но мы не получали от вас никакого ответа. Не было ни весточки с вашим гербом.

Эти слова бьют Тэхёна под дых. Его сердце, израненное и измученное, окончательно летит в бездну. До последней секунды, где-то в самой глубине души, он питал слабую надежду, что всё происходящее — трагическая случайность, а не целенаправленное предательство. Он хотел верить, что Чонгук боролся за него.

Тишину, наступившую после слов старухи, прорезает странный звук. Тэхён начинает смеяться. Это дикий, надрывный смех, больше похожий на хрип раненого зверя. Последние нити, связывавшие его с рассудком и верой в альфу, лопаются одна за другой. Так жестоко, как поступил Чонгук — игнорируя, бросая в лапы чудовищу своим молчанием — не поступал с ним никто. Даже Минхо был милосерднее, потому что его жестокость была честной и прямой, он брал то, что хотел, и не лгал о своих намерениях.

Истерика накрывает омегу с головой, выжигая остатки самообладания.

— Я ненавижу тебя! — срывается он на крик, бросаясь вперед. — Как же я тебя ненавижу!

Тэхён что есть силы толкает альфу в грудь, вкладывая в этот удар всю свою боль и отчаяние. Он хочет оставить на теле Чонгука такие же синяки, какими покрыта его собственная душа.

— Я никогда не хочу тебя больше видеть! Никогда! Слышишь?! — Тэхён бьёт его кулаками, стараясь причинить хоть каплю той физической боли, которая могла бы заглушить его внутреннюю.

Чонгук даже не пытается защититься. Он стоит неподвижно, принимая каждый удар, каждое проклятие как заслуженную кару. Его лицо остаётся неподвижным, словно каменная маска, за которой скрывается выжженная пустыня.

Наконец, перепуганная Мамехо подлетает к омеге и с трудом оттаскивает буйного, заходящегося в рыданиях юношу. Тэхён обмякает в её руках, продолжая содрогаться всем телом, в то время как Чонгук продолжает смотреть на него — теперь уже из другого мира, где надежды больше не существует.

Тэхён отворачивается, желая как можно скорее скрыться от этого невыносимого взгляда. Он больше не хочет видеть жалость или запоздалое раскаяние в глазах человека, которого считал своей опорой. Гордость и боль сплетаются в нём в один тугой узел, заставляя выпрямить спину, несмотря на внутреннюю пустоту.

Чонгук делает шаг назад, понимая, что любые слова сейчас будут восприняты как ложь. Воздух в комнате кажется наэлектризованным от невысказанных обвинений. Он осознаёт, что Минхо не просто нанёс физический вред, он методично уничтожил доверие, которое строилось месяцами, превратив их любовь в источник ненависти.

В наступившей тишине слышно лишь прерывистое дыхание Тэхёна. Чонгук сжимает кулаки так, что костяшки белеют, и даёт себе клятву, что это молчание — лишь затишье перед бурей. Он уходит, не проронив ни звука, потому что знает: сейчас его близость лишь причиняет новую боль, а единственное, что он может предложить — это расплату.

***

Чонгук фурией влетает в дом, на ходу захлопывая дверь, и атмосфера в помещении мгновенно становиться ледяной. Его лицо непроницаемо, но глаза горят холодным, смертоносным огнём. Он приказывает служанке немедленно привести слугу, ответственного за доставку писем.

Слуга, молодой парень, предстаёт перед господином, дрожа от страха, понимая причину столь позднего вызова.

— Письмо для дома гейш, — голос Чонгука тихий, но от него стынет кровь в жилах, — ты его доставил?

— Д-да, господин, — запинаясь, отвечает слуга, не поднимая глаз. — Как и приказали.

Чонгук медленно подходит к нему, его шаги беззвучные, как у хищника.

— Странно. В доме гейш утверждают, что никакого письма не получали.

Давление в комнате становится невыносимым. Слуга заметно начинает потеть, его дыхание учащается.

— Может... может, они забыли? Или потеряли?

— Лжёшь.

Первый удар стремительный и жестокий. Кулак Чонгука со всей силы врезается в живот слуги, заставляя того согнуться пополам с хриплым стоном. Прежде чем слуга успевает упасть, альфа хватает его за волосы и бьёт головой о деревянный пол.

— Господин, пожалуйста! — раздаётся испуганный, тонкий голос с порога. Момо, бледный как полотно, видел, как Чонгук вошёл, и последовал за ним, охваченный дурным предчувствием. — Остановись! Успокойся!

Но Чонгук не слышит его. Он продолжает избивать слугу, методично, с холодной яростью. Удары сыпятся на лицо, рёбра, спину. Парень уже не кричит, а только хрипит, пытаясь защититься.

— Чонгук, хватит! Ты убьешь его! — Момо бросается вперёд, в панике. Он вцепляется в руку альфы, пытаясь остановить его. — Прошу тебя!

Чонгук на мгновение останавливается. Медленно поворачивает голову и смотрит на Момо. В его взгляде нет ни капли узнавания, только пустота и всепоглощающая ярость. Одним резким движением он отшвыривает омегу. Момо, лёгкий и хрупкий, отлетает, как тряпичная кукла, падая на пол с глухим стуком.

Альфа снова обращается к слуге, который лежит в луже собственной крови, едва дыша.

— Ты знаешь, что за ложь я отрубаю языки? — спрашивает Чонгук, и его голос звучит как приговор.

Он не ждёт ответа. Он уже знает правду. Отойдя к стене, альфа снимает с подставки свою катану — длинный, изогнутый меч, лезвие которого холодно блестит в тусклом свете комнаты.

Вернувшись к дрожащему слуге, Чонгук подставляет острие катаны ему под подбородок.

— Признавайся. Где письмо?

Слуга, видя смерть в глазах господина, наконец ломается. Слёзы смешиваются с кровью на его лице.

— Я... я его отдал! — выдохнул он, захлёбываясь. — Господину Миодзару, он приказал следить за вами.. простите, господин, простите!

Признание вырвано. И теперь наступит расплата.

Чонгук двигается с пугающей быстротой. Он хватает слугу за волосы, заставив того запрокинуть голову и открыть рот.

— Нет! Нет, господин, пожалуйста! НЕЕЕТ! — вопит слуга, но его крик был заглушён.

Момо, поднявшись на локтях, видит, как блеск катаны мелькнул в воздухе. Его пронзительный крик, нечеловеческий крик ужаса, заглушает звуки хлюпающей крови.

Слышно мягкое, влажное звучание, а затем тихий стон.

Чонгук отпускает слугу. Тот рухнул на пол, захлёбываясь, давясь. Из его широко открытого рта хлестает алая кровь, заливая шею и грудь. Он судорожно хватает ртом воздух, издавая булькающие, ужасные звуки, его глаза полны паническим, немым ужасом.

Момо неистово кричит, закрывая лицо руками, не в силах отвести взгляд от жуткого зрелища. Он видит, как жизнь покидает тело слуги, как тот бьётся в предсмертных конвульсиях в луже собственной крови.

Чонгук стоит над ним, держа окровавленную катану. На его лице нет ни гнева, ни удовлетворения — только абсолютная, леденящая пустота. Он смотрит, как умирает тот, кто осмелился предать его и разрушить последнюю нить, связывавшую его с Тэхёном.

Запах крови и смерти повис в воздухе, отмечая конец одной жизни и полное погружение другой в беспросветную тьму.

В груди Чонгука полыхает ледяное пламя, которое не приносит тепла, а лишь выжигает всё человеческое. Он чувствует острую, почти физическую потребность в разрушении. Месть кажется ему единственным способом утихомирить ту бурю, что разрывает его изнутри.

Теперь его мысли полностью занимает Минхо. Гнев закипает в венах при одном воспоминании о том, как этот человек смел прикасаться к Тэхёну. Чонгук представляет себе каждую деталь будущей расправы, предвкушая момент, когда страх в глазах Минхо сменит его дерзость. Каждое прикосновение к чужому омеге станет для мужчины смертным приговором.

Следом в его списке идёт Миодзару. Чонгука душит ярость от того, что кто-то посчитал себя вправе распоряжаться его судьбой и влезать в его личную жизнь. Это самоуправство он воспринимает как прямое объявление войны. Он намерен стереть саму мысль о вмешательстве из памяти каждого, кто решит пойти против его воли.

Чонгук готов рвать и метать, превращая всё вокруг в руины, пока последний из виновных не заплатит сполна. Никакая цена не кажется ему слишком высокой. В его сознании пульсирует только одна цель: вернуть Тэхёна. Он пойдёт на любые жертвы, совершит самые страшные поступки и переступит через любые преграды, лишь бы снова увидеть в глазах омеги ту теплоту, которую он так безнадёжно потерял. Ради расположения Тэхёна он готов перекроить сам мир, даже если для этого придётся залить его кровью своих врагов.