Часть 9 (1/2)

Следующие четыре дня превращаются для Тэхёна в бесконечный цикл личного ада: каждое позднее утро приносит не облегчение, а лишь тяжесть пробуждения в мире, где для него больше нет света. Время подготовки к вечеру становится процессом полного отчуждения, он замирает безвольной куклой, пока Мамехо облачает его тело в шелка, затягивает пояса и наносит грим, скрывающий мертвенную бледность. Ночи проходят в холодном особняке, где его подминают под себя. После каждой такой ночи омега собирает себя по кусочкам, чтобы следующую ночь вновь сгореть в пламени жгучей боли и ненависти.

Согласно распоряжению Матушки, он переезжает в собственные покои, и эта физическая стена лишь подчёркивает ту пропасть, что пролегла между ним и Чимином. Тэ сознательно избегает встреч, не в силах выносить сочувствующий, полный немого сожаления взгляд друга. Они почти не разговаривают. На единственную робкую попытку Чимина разузнать, что произошло, Тэхён лишь глухо бросил: «Это был не Чонгук». В тот момент в глазах напротив он увидел такое острое отражение собственной боли, что не выдержал и окончательно закрылся.

Новое утро приносит неожиданное, колючее облегчение: «Сегодня господин Иль занят и не сможет принять вас».

Тэхён горько усмехается этой формулировке, будто это он напрашивается на эти свидания, а не его бренное тело терзают ночами.

Сегодня в чайном доме объявлен тематический вечер с игрой в Го<span class="footnote" id="fn_41288196_0"></span>, и дом наполняется суетой. Тэхён решает не запирать себя в четырёх стенах, потому что в одиночестве его начинает душить липкая жалость к себе, выжимая из глаз слёзы, которых уже не осталось.

Перед началом подготовки он спускается в общую гостиную. Стараясь не смотреть в сторону стола, где сидят Чимин и Мэй, Тэхён берёт свою чашу с рисом, воду и рамён. Он опускается на подушку за свободным столом в дальнем углу. Трапеза кажется бессмысленной, еда потеряла всякий вкус. Он ест лишь потому, что желудок сводит от пустоты, механически отправляя куски в рот и не поднимая глаз от тарелки. Мир вокруг него кажется серым и плоским, пока тишину его уединения не нарушает шорох одежд. Когда он почти заканчивает ужин, за его стол без приглашения присаживается Мираэ.

— Ты что-то не весел, Ви, ходишь поникший. Что случилось? — в её голосе звучит приторное, насквозь фальшивое беспокойство.

— Я прекрасно себя чувствую, — отрезает Тэхён, стараясь не смотреть в её сторону.

— Брось, я же вижу, — девушка подаётся вперёд и накрывает ладонь омеги своей. Какая же игра, да ей бы в актрисы с такими навыками.

— Мираэ, тебе заняться нечем? — омега резко стряхивает её руку со своей. — В мои планы не входило развлекать тебя, уж прости. Будь добра, иди куда шла.

Её маска мгновенно трескается. Девушка хмыкает, закатывая глаза с плохо скрываемым презрением.

— До чего ты загордился! Особые условия, личная комната, подарочки от даннэ... Считаешь себя здесь самым лучшим? А мы тут так, грязь под твоими ногами? Смотри, Ви, чем выше летаешь, тем больнее падать.

Откуда же ей знать, что Тэхён и так падает каждый день, разбиваясь о самое дно преисподни, которое лижет его языками пламени. Тэхён не в настроении, и ему не до этой особы, сейчас она действует как назойливая муха на и так оголённые нервы.

— А ты завидуешь? Считаешь, что с тобой обошлись несправедливо? Сколько ты уже здесь? Лет семь, да? И до сих пор без покровителя. Ты никогда не задумывалась, что это что-то да говорит о тебе? — голос омеги звучит опасно тихо.

Он видит, как лицо Мираэ искажается, как она буквально закипает от ярости с каждым его словом.

— Замолчи… — сквозь зубы цедит она.

Но Тэхён уже не намерен останавливаться, все тормоза слетели к чертям.

— Видно, по больному ударил, да?

— Да как ты...

Но девушка не успевает договорить, перебиваемая Тэхёном.

— Что-то ты не весела, поникла. — возвращает ей её же фразу, как пощёчину.

Мираэ резко вскакивает, её лицо искажается от злобы. Одним порывистым движением она хватает со стола стакан и с силой выплёскивает ледяную воду прямо в лицо омеге.

Тэхён замирает на секунду, чувствуя, как холодные капли стекают по коже, пропитывая воротник. Но вместо крика или слёз на его губах появляется зловещая, хищная ухмылка. Он медленно поднимается, глядя на неё сверху вниз потяжелевшим взглядом.

— Ты действительно подумала, что тебе это сойдёт с рук? — вкрадчиво шепчет он, и в его голосе слышится сталь.

Прежде чем девушка успевает отпрянуть, Тэхён резким движением хватает её за волосы. Мираэ вскрикивает, её глаза округляются от шока — она явно не ожидала от него такой открытой агрессии. Омега больно оттягивает её голову назад, заставляя смотреть себе в глаза.

— Не смей больше ко мне подходить. — выплёвывает он ей в лицо и с силой отшвыривает в сторону.

Мираэ, не удержав равновесия, с грохотом падает на кафельный пол столовой. К месту происшествия тут же подлетают перепуганные Мэй и Чимин.

— Боже мой! Мираэ, ты в порядке? — визжит Мэй, помогая подруге подняться.

Мираэ, поняв, что на них смотрит уже вся столовая, мгновенно меняется в лице. Она закрывает лицо руками и начинает демонстративно рыдать, чередуя всхлипы с истошными криками:

— Как ты мог?! Ты сумасшедший! За что ты так со мной?!

Тэхён лишь пренебрежительно кривит губами, глядя на этот дешевый спектакль. Он спокойным жестом смахивает остатки воды со лба и поправляет мокрые волосы. Ни слова не говоря, он делает шаг вперёд и, даже не глядя вниз, высокомерно переступает через рыдающую на полу девушку, словно через кучу мусора.

— Тэ! Ви, постой! — кричит ему вслед Чимин.

Но омега даже не оборачивается, оставляя за собой шокированные взгляды присутствующих.

***

Тэхён вглядывается в собственное отражение перед массивным настенным зеркалом. Его руки всё ещё заметно подрагивают, пульсируют в кончиках пальцев, но омега лишь крепче сжимает кулаки, игнорируя эту слабость. Властным жестом он отсылает прочь из комнаты притихших майко<span class="footnote" id="fn_41288196_1"></span>. Сегодня их услужливое мельтешение вызывает лишь глухое раздражение. Он желает совершить ритуал перевоплощения в полном одиночестве.

На плечи ложится тяжёлый шёлк кимоно цвета выдержанного вина. Тёмная ткань эффектно контрастирует с его кожей. Ладони Тэхёна уверенно затягивают широкий чёрный пояс, обозначая тонкую талию. Сегодня он намеренно игнорирует каноны и пропускает один из нижних слоёв одеяния. Шёлковая ткань едва держится на хрупком силуэте, при каждом движении коварно соскальзывая и обнажая острое плечо. Тэхён смотрит на этот беспорядок в одежде с кривой ухмылкой: к чему теперь эта фальшивая игра в невинность?

Ему слишком долго вливали в уши елейные речи о том, что гейши — это живое воплощение искусства, чистая эстетика и вековая традиция. Его убеждали, что они не имеют ничего общего с куртизанками. Но горький привкус реальности во рту говорит об обратном. Всматриваясь в зеркало, он видит результат чужих стараний. Пусть же теперь все смотрят. Пусть наслаждаются плодами своего труда, наблюдая, как некогда ангельский лик окончательно искажается, принимая черты грешника.

Тэхён берёт кисть и густо подводит глаза угольно-чёрным цветом, делая взгляд хищным, пронзительным и пугающе глубоким. На губы наносит лишь капельку масла, они влажно блестят, лишённые нежного румянца, напоминая холодный мрамор. Последний штрих — тяжёлый, удушливо-сладкий шлейф духов, который должен дурманить каждого, кто посмеет подойти близко. В ушах покачиваются рубиновые серьги, вспыхивая кровавыми искрами в тусклом свете комнаты. Образ завершён. Теперь он — их творение, их самый прекрасный и опасный кошмар.

***

Мужчина лет пятидесяти, чьё лицо изборождено сеткой мелких морщин, делает неуверенный ход. Он опускает чёрный камень на лакированную поверхность гобана, пытаясь отгородить свою территорию. Тэхён наблюдает за этим с ленивым прищуром, отчётливо видя, что стратегия противника трещит по швам. Игра гостя выходит из рук вон плохо, он совершает одну тактическую ошибку за другой, но, кажется, альфу это совершенно не заботит. Он упивается не победой в партии, а видом, открывающимся перед ним.

Тэхён ведёт двойную игру. В реальности он небрежно откидывается на мягкую шёлковую подушку, позволяя широкому рукаву кимоно соскользнуть ещё ниже. В заполненной людьми комнате чайного дома стоит гул голосов, но для Тэхёна весь мир сужается до краёв пиалы. Он плавно подливает сакэ своему спутнику, а затем наполняет и свою чашу, не забывая сделать глоток побольше. Обжигающая жидкость согревает горло, нервное напряжение потихоньку отпускает, и алкоголь берёт бразды правления над разумом.

В этом состоянии он почти физически осязает свою вседозволенность. Мысль о собственной участи больше не ранит, а лишь подстёгивает: раз его превратили в личную подстилку для одного человека, что мешает ему подыграть другим?

Тэхён позволяет себе дерзкие взгляды и мимолётные касания. Время течёт вязко, один мужчина сменяется другим, каждый из них жаждет сыграть с этим кокетливым юношей, коснуться его ауры порочной чистоты и хотя бы на полчаса стать частью его компании.

Мамехо, стоящая в отдалении, то и дело бросает на омегу недовольные, колючие взгляды. Она сжимает пальцы на веере, мечтая подойти и сделать жёсткое замечание его непристойному поведению, но толпа гостей вокруг Тэхёна растёт, отрезая её от него. Другим гейшам остаётся лишь молча наблюдать за тем, как новоприбывшие посетители, едва переступив порог чайного дома, сразу же направляются на звук громкого, чуть хриплого смеха, доносящегося от столика Ви.

Сегодня всё внимание без остатка принадлежит ему. В воздухе виснет тяжёлое облако зависти, некоторые гейши явно недовольны таким триумфом падшего ангела, но они покорно молчат, осознавая своё бессилие. Даже Мираэ, всегда острая на язык и скорая на расправу, сегодня хранит ледяное спокойствие. Она не отпускает привычных колкостей в сторону Тэхёна, лишь безмолвно и механически разливает сакэ собравшимся, пряча свой гнев за маской безупречной выдержки. Тэхён чувствует их косые взгляды, и это лишь подливает масла в огонь его грехопадения.

Тэхён глубоко вдыхает воздух и на минуту, кажется, теряется, улавливая в этом ворохе запахов феромоны того, кого узнает наверное из тысячи. Тело реагирует быстрее разума. Тэхён инстинктивно подбирается, его расслабленная, текучая поза сменяется стальной вертикалью позвоночника. Одним тягучим движением он поправляет соскользнувший шелк, пряча обнажённое плечо, словно воздвигая барьер между собой и тем, кто стоит за спиной.

Он отчётливо ощущает присутствие Чонгука всем своим существом, кожей чувствует тяжесть его взгляда, сверлящего затылок. Но Тэхён не оборачивается. Он заставляет себя верить, что это лишь очередной гость, безликая тень в бесконечной веренице мужчин. В его жизни больше нет места лжецам и тем, кто растоптал его доверие, превратив искренность в разменную монету.

С изящной небрежностью омега делает ход белым камнем, намеренно совершая роковую ошибку. Он подставляется, отдавая партию сопернику, чьё лицо сияет от азарта.

— Ах, как жаль! — в его голосе звенит безупречно отрепетированная досада. — Это сакэ такое пьяное... Я совсем не уследил за доской. Мой господин, вы сегодня невероятно проницательны, вас просто невозможно обыграть!

Тэхён наблюдает, как мужчина напротив заливается довольным смехом, расправляя плечи от льстивой похвалы.

— Кто следующий попытает удачу? — омега вновь припадает губами к пиале, пряча за фарфоровым краем горькую усмешку. Он даже не вздрагивает, когда тяжёлая фигура опускается за его стол. Воздух между ними становится плотным, почти осязаемым.

Чонгук отчаянно пытается поймать его взгляд, заглянуть в самую глубину зрачков, но Тэхён непоколебим. Он подчёркнуто равнодушно собирает камни с игровой доски. Его пальцы, тонкие и бледные, касаются гладкой поверхности, разделяя миры: он двигает чашу с чёрными камнями к Чонгуку, отдавая ему право первого хода и право вести эту войну. Себе же оставляет белые.

Игра в Го начинается в звенящей тишине — тихая битва тайн, где каждый выставленный камень весит больше, чем брошенное слово. Чёрное и белое сталкиваются, словно два непримиримых мира. Каждый стук камня о дерево вторит биению сердца, каждый захват территории на доске становится метафорой их прошлого: мучительная потеря или призрачное обретение того, что уже давно мертво.

— Всегда играешь белыми? — негромко произносит Чонгук, и его голос кажется слишком интимным, почти оскверняющим пространство. — Цвет тех, кто держит оборону.

Тэхён не поднимает глаз. Его палец медленно прижимает белый камень к пересечению линий.

— В этой игре белый цвет ходит вторым. Это право того, кто позволяет противнику самому выбрать путь к своему поражению, — парирует он, и в его тоне нет ни капли прежней искусственной сладости. — Ваш ход, господин Чон.

Чонгук медлит. Он смотрит не на доску, а на изгиб шеи Тэхёна, на то, как пряди волос скрывают выражение его лица. Он выставляет чёрный камень агрессивно, вклиниваясь в построение омеги.

— Ты мастерски поддался тому глупцу, — Чонгук кивает в сторону ушедшего гостя, и его губы кривятся в тени улыбки. — Столько грации в фальшивом проигрыше. Неужели ты думаешь, что я тоже куплюсь на этот спектакль?

— Люди видят то, что хотят видеть, — Тэхён наконец поднимает взгляд. Его глаза холодны, как зимнее озеро. — Тот человек хотел почувствовать себя великим стратегом. Вы же хотите почувствовать себя хозяином положения. Стоит ли мне мешать вашим иллюзиям?

— Я хочу правды, Тэхён. Хотя бы на этой доске.

Тэхён делает следующий ход, мгновенно отсекая путь к отступлению для чёрных камней.

— Правда стоит слишком дорого, — шепчет он, и на мгновение маска равнодушия дает трещину. — К тому же, вы уже однажды сожгли всё, что мы могли бы назвать правдой. Теперь здесь только камни и холодное сакэ. Играйте, господин. Либо захватывайте мои земли, либо уходите.

Чонгук не понимает. Он не понимает, что происходит. Неделю назад — всего неделю! — они стояли в закоулке главной площади Киото, украдкой обнимаясь, пока в небе взрывались первые фейерверки нового года. Тэхён прижимался к нему, пряча холодный нос в воротник его пальто, и его улыбки были такими счастливыми, настоящими. Чонгук готов был поклясться, что в тот миг омега нуждался в этом объятии так же отчаянно, как и он сам. Так что же успело произойти за эти пару дней?

Каждый вечер с того дня Чонгук приходил в чайный дом. Каждый вечер он садился в своей нише, заказывал чай, который не пил, и ждал. И каждый вечер настоятельница дома, склонялась перед ним в почтительном поклоне, и её голос, мягкий как шёлк, произносил одно и то же: «Молодой господин, Ви-сама сегодня нездоров. Его лихорадит. Принять гостей он не может. Прошу понять». Болезнь? Как простая болезнь могла стереть всё то тепло, всю ту робкую близость, что зародилась между ними? Как хворь может превратить живого, улыбающегося человека в призрак, которого даже нет в этих стенах?

Но то, что он видит сейчас — это не болезнь. Это что-то другое. Это нож, вонзённый прямо в грудь.

Сегодня, когда Чонгук вошел сюда, он замер на пороге. Тэхён. Его Тэхён возлежал на груде шёлковых подушек у низкого столика, как драгоценная ваза, выставленная на всеобщее обозрение. Холодной, безупречной, с фарфоровой маской гейши. Ни улыбки, ни намёка на ту ночь. Только пустота.

И вокруг десяток мужчин. Альфы в дорогих одеждах, с чашками саке в руках. Они не просто смотрят. Их взгляды ощупывают. Скользят по обнажённым местам, задерживаются на изгибах тела, пьют каждую деталь. Кто-то перешёптывается с соседом, кто-то усмехается, делая глоток. Они разглядывают его. Как товар. Как украшение стола.

И этот факт, этот один, простой, невыносимый факт,выжигает в Чонгуке всё, кроме белой, яростной злости. Ревность, жгучая и слепая, бьёт в виски. Кровь стучит в ушах гулом прибоя. Его пальцы впиваются в ладони так, что ногти оставляют кровавые полумесяцы.

На его омегу — смотреть запрещено.

Смотреть так — и подавно.

Чонгук смеётся. Коротко, резко, как удар хлыста. Его пальцы замирают над доской, но вместо того, чтобы ответить на угрозу, он внезапно выхватывает из рукава чёрный шёлковый платок и бросает его на линию белых камней. Платок ложится мягко, скрывая ход Тэхёна.