Глава 22 (1/2)

Утро началось с тишины. Не той приятной, уютной тишины, которая бывает по выходным, когда можно валяться в кровати и слушать, как за окном шумит дождь. Нет. Это была тяжелая тишина — такая, что давит на грудь, как камень. Тишина, которая кричит громче любых слов. Адам уже был на кухне, когда я вышла из ванной. Он стоял у плиты, наливал кофе в кружки, но его движения были механическими, как будто он выполнял ритуал, не вкладывая в него душу. Когда я вошла, он обернулся, и наши взгляды столкнулись на долю секунды. В его глазах я увидела вопрос, беспокойство, желание что-то сказать. Но я отвернулась, делая вид, что занята поиском чашки.

Мы поели молча. Ложки звякали о тарелки, чай бурлил в кружках, но ни он, ни я не произнесли ни слова. Казалось, даже воздух между нами застыл, стал плотным, непроницаемым. Адам пытался поймать мой взгляд, но я упорно избегала его. Я знала, что если встречусь с ним глазами, то сломаюсь. А я не могла себе этого позволить. Не сегодня. После завтрака он сел в кресло с книгой, а я достала планшет и улеглась на свою кровать. Рисовать. Это было единственное, что могло отвлечь меня от мыслей, которые кружились в голове, как рои мух.

Я рисовала долго. Линии плыли под моими пальцами, краски смешивались, создавая образы, которые отражали мое состояние — хаос, боль, неопределенность. Я думала о вчерашнем вечере. О том, как ошиблась. О том, как опять позволила себе мечтать о том, чего не может быть. Отношения… Они не для меня. Я никогда не умела быть счастливой с кем-то. Даже с Блэйком, который казался таким идеальным, все развалилось. А теперь… теперь я знаю, что с Рэндаллом будет не лучше. Но я пойду на это свидание. Из принципа. Потому что должна хотя бы попробовать. Потому что боюсь остаться одна на всю жизнь.

Когда стрелки на часах подобрались к четырем, я встала и пошла в ванную. Переодеваться. Собираться. Притворяться, что все нормально. Я надела то платье — светлое, воздушное, то, которое подруги выбрали для меня. Оно облегало мои формы, подчеркивало то, что я обычно пытаюсь спрятать. Я посмотрела на себя в зеркало — на уставшее лицо, на тени под глазами, на губы, которые дрожали, когда я пыталась улыбнуться. Натянула улыбку. Фальшивую. Рядовую. Ту, которую ношу, когда не хочу, чтобы видели мою боль. Но в глазах… В глазах сквозило то, что я не могла скрыть. Тоска. Страх. Разочарование.

Я вдохнула глубоко. Выдохнула. И пошла к двери.

Адам сидел в кресле, его книга лежала на коленях, но он не читал. Он смотрел на меня, когда я проходила мимо. Его взгляд был тяжелым, полным того, что он не мог сказать.

Я не обернулась. Быстро вызвала такси на телефоне.

Я вышла из квартиры, закрыв за собой дверь. И пошла навстречу тому, чего боялась больше всего — неизвестности. Одиночеству. Правде.

Такси остановилось у небольшого, но стильного салона. Я расплатилась с водителем, вышла и увидела Амелию — она стояла у входа, курила, привалившись к стене, как всегда, с видом человека, которому все равно на правила и запреты. Но когда она увидела меня, ее взгляд сразу стал проницательным, оценивающим.

— Привет. — сказала я, пытаясь звучать легко, беззаботно.

Амелия прищурилась, выпуская дым.

— Ты выглядишь дерьмово, — заявила она без церемоний. — Что случилось?

Я пожала плечами, проходя мимо нее.

— Не спалось. — соврала я.

Она затушила сигарету о стену, ее губы сжались в тонкую линию.

— Здесь справятся и с этим, — сказала подруга, открывая дверь. — Пошли.

Внутри салона пахло кофе, лаком для волос и чем-то сладким, что витало в воздухе, как обещание преображения. Меня усадили в кресло перед зеркалом, и сразу несколько рук принялись за меня — одна расчесывала мои волосы, другая наносила крем на лицо, третья подбирала тени. Я сидела неподвижно, как кукла, пока меня превращали в кого-то другого. Красивого. Уверенного. Счастливого. Но внутри я чувствовала себя так, будто иду на плаху. Амелия наблюдала за процессом, ее взгляд не отрывался от моего отражения в зеркале.

— Ирэн, — сказала она наконец, — что не так?

Я помолчала, глядя на свое лицо, которое постепенно становилось не моим — глаза подчеркнуты, губы яркие, волосы превращаются в роскошные локоны.

— Ты была права, — сказала я тихо, вспоминая ее слова в кафе.

Амелия вздохнула, ее плечи опустились:

— Я не рада, что была права.

Она помолчала, затем добавила:

— Знаешь… я все еще надеюсь, что Тиша права. Что чудеса существуют. Хотя бы для тебя.

Я поджала губы, пожала плечами.

— Адам уже показал, что не чувствует ничего, — сказала я, пытаясь сдержать дрожь в голосе. — Все просто шаги к исполнению его работы.

Флоренс посмотрела на меня, и в ее глазах мелькнуло сочувствие.

— Ирэн… — начала она, но не договорила. Мне не хотелось слушать утешения. Не хотелось верить в чудеса. Потому что знала — если чудо и существует, то не для меня.

Когда преображение закончилось, я посмотрела на себя в зеркало. Волосы, превращенные в мягкие русые локоны, падали на плечи, как шелковые нити. Губная помада придавала губам оттенок спелой вишни, а тени подчеркивали глубину голубых глаз — тех самых, что теперь казались больше и ярче, но все еще хранили в себе тень грусти. Я коснулась пальцами своих щек, ощущая гладкость кожи под тонким слоем тонального крема, скрывающим следы бессонной ночи. Все было идеально. Все, кроме моих глаз.

Они выдавали меня.

В них читалась усталость, которую не смог скрыть даже самый искусный макияж. В них отражалась боль, которую я так старательно пыталась спрятать под маской беззаботности. В них таился страх — не перед свиданием, не перед Рэндаллом, а перед тем, что я уже знала, но не могла принять. Амелия стояла рядом, ее отражение в зеркале казалось мне теперь не просто подругой, а хранителем какой-то тайны, которую я сама от себя скрывала. Она молча наблюдала за мной, ее взгляд был мягким, почти материнским.

— Ты прекрасна. — сказала она, и в ее голосе не было ни капли сомнения. Я кивнула, но не ответила. Красота была здесь, в этом отражении, но не внутри. Не там, где действительно важно.

— Ирэн, — Амелия сделала шаг ближе, ее голос стал тише, почти шепотом. — Ты заслуживаешь настоящего счастья. Не того, которое придумываешь себе, чтобы не чувствовать боль. Настоящего.

Я закрыла глаза, чувствуя, как слезы жгут веки. Когда я открыла их снова, отражение в зеркале расплылось.

— Я не знаю, что такое настоящее счастье, — призналась я, и мой голос дрогнул. — Я знаю только, как притворяться.

Амелия положила руку мне на плечо, ее прикосновение было теплым, успокаивающим.

— Тогда сегодня просто будь собой. Не притворяйся. Просто посмотри, что будет. Может быть, ты удивишь себя.

Я глубоко вдохнула, пытаясь собраться. Когда выдохнула, мое отражение в зеркале снова стало четким. Теперь в глазах блестели слезы, но они уже не казались мне признаком слабости. Они были просто частью меня. Частью той женщины, которая несмотря ни на что, все еще надеялась.

— Пора. — сказала я, вставая.

Амелия кивнула, ее рука соскользнула с моего плеча.

— Удачи. — прошептала она.

Я вышла из салона, чувствуя, как легкий ветерок играет с моими новоиспеченными локонами. Солнце уже садилось, окрашивая небо в оттенки розового и золотистого. Филадельфия вечером была красива, почти волшебна. Но мои мысли были далеко от этих улиц, от этого города, от этого момента. Я шла навстречу неизвестности, но теперь знала одно: как бы ни сложилась эта ночь, я не буду притворяться. Не перед Рэндаллом. Не перед собой. Я просто буду. Просто почувствую. Просто позволю себе жить, хотя бы на этот вечер.

***

Дверь открылась почти сразу, как будто Рэндалл стоял за ней, ожидая моего прихода. Его фигура заполнила проем — высокая, худая, одетый в серую облегающую водолазку и темные джинсы, которые подчеркивали его стройность. Каштановые волосы, чуть длиннее, чем принято, касались плеч, а на пальцах блестели черные кольца, контрастируя с бледностью его кожи. Он не улыбался, но его взгляд был внимательным, почти изучающим.

— Ирэн, — сказал он, отступая в сторону. - Заходи.

Я переступила порог, сразу ощутив прохладу квартиры. Здесь было светло, почти стерильно — белые стены, минималистичная мебель, никаких лишних деталей. Воздух пах… ничем. Как будто здесь никто не жил, не дышал, не оставлял после себя следов. Как будто это было не жилое пространство, а музей идеальной чистоты.

— У тебя красивое платье, — заметил Рэндалл, закрывая дверь.

Платье. Не я. Не ”ты прекрасно выглядишь”. Просто платье, как предмет интерьера, который гармонично вписался в его стерильный мир.

— Спасибо. — ответила я, пытаясь скрыть неловкость. Он провел меня на кухню, где уже был накрыт стол. Две тарелки с карбонарой, салат в центре, свечи, которые еще не зажжены, и тихая романтическая музыка, звучащая из колонок. Все было правильно. Все было по инструкции. Но ничего не было живым. Рэндалл подвинул мне стул, и я села, ощущая, как ткань платья шуршит под мной. Он занял место напротив, развернул салфетку и положил ее себе на колени.

— Как твои дни без меня? — спросил он, беря вилку. Я отвлеклась от тарелки, на которой паста выглядела аппетитно, но почему-то не вызывала желания прикоснуться.

— Работала, — сказала я, пожимая плечами. — Гуляла с подругами.

Сухо. Формально. Как отчет о проделанной работе.

Рэндалл кивнул, уже начав есть. Его движения были аккуратными, почти механическими.

— Ешь, — сказал он, заметив, что я все еще не прикоснулась к еде. — Не стесняйся.

Я кивнула, взяла вилку и намотала на нее спагетти. Первый кусочек показался безвкусным, хотя приправа была сбалансирована идеально. Может, дело было не в еде. Может, дело было во мне.

Или в нем.

Или в нас двоих, сидящих за этим идеально сервированным столом, в этой идеально убранной квартире, где не пахло жизнью. Где не было места для ошибок, для эмоций, для всего того, что делает людей людьми. Где не было места для меня.

Рэндалл внезапно остановился, его вилка замерла над тарелкой. Он посмотрел на свечи, которые все еще не горели, и его лицо исказилось от раздражения — будто что-то пошло не так, будто кто-то нарушил его тщательно спланированный сценарий.

— Черт. — пробормотал он, отодвигая стул.

Я удивилась, когда он резко встал и начал зажигать свечи одну за другой, его движения были быстрыми, почти нервными. Пламя вспыхивало, отбрасывая тени на его лицо, делая его черты еще более угловатыми.

— Рэндалл, не надо, — сказала я, пытаясь его успокоить. — Это же просто свечи.

— Я хочу, чтобы все было идеально, — ответил он, не глядя на меня. Его голос был резким, почти обвинением.

Потом он вдруг остановился, выпрямился, и его лицо смягчилось. Он потер ладонью лоб, как будто пытаясь стереть свое раздражение.

— Извини, — сказал он, садясь обратно. — Просто… я хотел, чтобы все было хорошо.

Я кивнула, но внутри меня что-то сжалось. Его извинение звучало механически, как будто он просто следовал протоколу. Как будто я была не человеком, а очередным пунктом в его списке дел.

Я решила разбавить эту тяжелую атмосферу:

— А ты веришь в чудеса?