Глава 14 (1/2)

Его пальцы медленно касались её волос — мягких, с единичными нитями серебра седины. Он проводил ими по лбу, по изящным бровям, по спинке носа, по мягкой коже щёк. Движения были нежными, словно он боялся повредить крылья бабочки.

Она лежала на спине, расслабленная, с лёгкой улыбкой и наблюдала за ним своими большими, чуть темнее янтаря, глазами.

Утренний свет красиво ложился на светлую кожу, золотинками подсвечивая едва проклюнувшуюся светлую щетину. Вплетался в отросшую и падающую на лицо чёлку. Отражался в неестественной голубизне глаз, делая их еще более невозможными.

Подушечки его пальцев скользнули к её губам — почти не касаясь. Она мягко прихватила их, оставив невесомый поцелуй. Льдистые радужки тут же притянулись к её глазам, а зрачки чуть дрогнули. Улыбка на губах Полины растянулась шире.

Див, познавший плотские удовольствия и любовную ласку, внезапно оказался совершенно ненасытным.

Всю ночь они спали лишь урывками, то и дело просыпаясь от каждого лёгкого движения под боком. Владимир, словно не верящий в реальность происходящего, кажется, вообще не спал. Месяцы сопротивления своим желаниям вылились в то, что он теперь не отрываясь смотрел на неё, трогал, гладил, чем неизменно заводил голодное до ласки тело Полины.

В итоге, после очередного раунда любви, она со смехом откатилась от него, заявив, что она всего лишь человек и не настолько вынослива, как сущность из Пустоши и ей нужен перерыв и сон.

Его терпения хватило часа на три.

Он лежал рядом, не смыкая глаз, и наблюдал: как дрожат её ресницы, как ровно поднимается и опускается грудь, как иногда шевелятся губы — будто она что-то шептала во сне. И в этом тихом, интимном моменте было не меньше близости, чем во всех их бурных прикосновениях раньше.

Он то и дело проваливался в недавние воспоминания, снова переживая всю палитру открывшихся ему ощущений. Изучал новую для себя науку со всей прилежностью и дотошностью ответственного дива. Строил карту чувствительных точек, отмечал явные реакции, прислушивался к тихим подсказкам Полины, которая с явным удовольствием принимала роль и наставника, и подопытной одновременно.

Владимир мог бы покопаться в воспоминаниях оставшихся у него человеческих личин, но подумав, он отбросил эту идею. Разбираться самому оказалось более захватывающим.

Теперь ему открылась еще одна её сторона — та, что была недоступна для остальных. Внезапно выяснилось, что дерзкая и неуступчивая чародейка, так раздражающая его своим упрямством, в близости проявляла полное подчинение и жажду власти над собой. Это была та редкая территория, где она наконец отпускала контроль, словно перекладывая его бремя на кого-то другого.

Для Владимира, чья собственная жизнь всегда была скована чужой волей, возможность стать тем, кто диктует правила ощущалось как откровение — почти как опьянение. И эта власть возбуждала даже больше, чем любые физические стимуляции.

Уснуть не получалось. Его руки словно перестали ему принадлежать и то и дело тянулись к Полине, чтобы снова чувствовать её тепло. Ему не нужен было соитие как таковое, достаточно было бы просто ощущать её в своих руках. Но её тело само отзывалось на его касания и поэтому последние невинные приставания снова закончились бурей.

— Нет уж, — с улыбкой сказала Полина. — На сегодня хватит, мы идем на конференцию, а я почти не спала.

— Я ничего и не говорил, — без тени иронии ответил Владимир, поглаживая ей щеку большим пальцем.

— Я вижу это в твоих хитрых глазах, грязный ты див, — с довольной усмешкой ответила она.

Владимир отвёл взгляд, в котором словно мелькнуло лёгкое разочарование.

— Ладно, — спокойно ответил он и засобирался вставать.

Полина почувствовала, что он вдруг закрылся и поймав его за шею, вернула его к себе.

— Стоять, — она повернула его лицо к себе за подбородок. — Что не так?

— Я просто… — он замолчал, потом покачал головой. — Неважно. Ты права. Нам правда нужно собираться. И выглядеть как… — он запнулся, подбирая слова, — нормальные люди.

Он становился слишком уязвимым рядом с ней. И перед ней.

Открыв свою одержимость, он словно сам загнал себя в ловушку, из которой теперь не видел выхода. Полина — человек. Он — нет. И между этими двумя простыми фактами лежала пропасть, заполненная нерешаемыми проблемами. Рано или поздно Сергей найдёт того, кто охотится на неё, — и тогда их близость закончится, даже если они сами к этому не будут готовы.

Теперь он не знал, как вообще говорить с Мончинским. Тот наверняка чувствовал всю бурю его эмоций — и с кем? С женщиной, к которой у него были чувства. Это ощущалось неправильным, почти кощунственным, будто он переступил некую черту.

И сама Полина. Он всё ждал, когда она приедет в себя и оттолкнёт его. Вспомнит, что они существа из разных миров, рассмеётся над ним или просто ледяным тоном скажет, что больше не нуждается в его услугах. Дивы частенько становились сексуальными игрушками колдунов, что ей мешает так же воспользоваться им.

Потому что, как такое возможно, чтобы она искренне хотела проводить время с таким как он, ему было совершенно не ясно.

— Эй, — она ласково запустила руку ему в волосы, чувствуя, что Владимир чем-то обеспокоен. — Вечером просто посмотри на меня так еще раз и я поменяю своё мнение.

Она смотрела на него с нежностью в глазах, в которые он теперь не упускал случая заглянуть.

— Дело не в этом, — ровно ответил он.

Полина чуть нахмурилась, но не отступила. Вместо этого она встала на локти, почти уперевшись своим носом в его.

— Тогда в чём? — тихо спросила она.

Владимир на секунду отвёл взгляд, словно разглядывая что-то за её плечом, чего на самом деле не было.

— Просто, — он пожал плечами. — Это всё как-то слишком…

“...хорошо” — хотел сказать он.

— … неправильно, — произнес вместо этого.

Слишком не похоже на то, что должно доставаться таким, как он.

Полина всмотрелась в его лицо — внимательно, без улыбки.

— Давай, не будем думать об этом хотя бы те пару дней, что мы здесь, — твердо ответила она и чмокнула его в кончик носа.

Она и сама прекрасно осознавала всю тяжесть их положения. Однако здесь — в другой стране, вдали от знакомых, от осуждения, от проблем, портящих ей жизнь — ей просто хотелось выдохнуть. Абстрагироваться и насладиться моментом.

— Хорошо, — согласился он.

И всё же на его лице уже проступила привычная маска прохладного равнодушия.

Не стоило тонуть в этом всём, жизнь научила его, что хорошее не может длиться долго.

Пока Полина принимала душ, он сварил кофе: пол чашки горячего молока, пол чашки кофе, без сахара — ей, просто черный и крепкий — себе.

Она вышла из ванной, пахнущая теплом и влагой, и, проходя мимо, легко чмокнула его в обнажённое плечо — она запретила ему надевать рубашку — а потом, по-хозяйски и с озорной улыбкой, шлёпнула по заду.

Владимир приподнял бровь.

Что за странная человеческая привычка выражать нежность через насилие? Хотя — если быть честным — это было совсем не больно. Скорее наоборот.

Глядя на её игривое настроение, удерживать маску отчуждённости становилось всё труднее. Как и держать руки при себе.

Может она и права и Сергей тоже. Может стоит позволить себе расслабиться хоть ненадолго, поддаться той слабости, что  так некстати назрела в нем.

Выступление Полины было запланировано на следующий день, поэтому сегодня они лишь слушали других спикеров. Она не пожелала остаться на фуршет, заявив, что хочет погулять по городу.

На людях они оставались подчеркнуто деловыми: просто учёная и её ассистент. Ни лишнего взгляда, ни подозрительного движения. Он бы никогда в этом не признался и даже отмечал с неудовольствием, но это отстранённое спокойствие ранило. Было ощущение, будто она уже сделала шаг назад — и оставила его по другую сторону.

И всё же один момент перечеркнул это чувство. Когда Полина беседовала с каким-то важным седовласым колдуном, она, не глядя, легонько провела пальцем по тыльной стороне кисти Владимира, как бы говоря, что она рядом и ничего не изменилось.

От этого холод внутри растворился.

Он провел по её кисти в ответ.

Потом они гуляли по городу — без спешки, будто у них вдруг появилось лишнее время, которого в обычной жизни никогда не бывает. Заходили в сувенирные лавки с витринами, полными фарфоровых безделушек и открыток, и антикварные магазины, которые Полина обожала: с запахом старой бумаги, лака и пыли веков. Она рассматривала потёртые книги, медные подсвечники, часы с треснувшими циферблатами — и каждый раз оживлялась, словно находила маленькие порталы в чужие жизни.

В маленьких кафе они пили чай с пирожными — сидя у окна, за которыми суетливо жил город. Люди спешили мимо, трамваи звенели на поворотах, а у них было своё тихое пространство, где время замедлялось.

Владимир рассказывал ей о войне. Про внутренний ошейник, про службу в верхушке Рейха, про моменты, когда казалось, что надежды больше нет. Полина слушала, не перебивая. В её взгляде смешивались ужас, жалость и восхищение —сочетание, от которого ему каждый раз становилось трудно говорить дальше.

И в какой-то момент она тихонько переплела свои пальцы с его —  без слов, будто это было самым естественным жестом на свете.

От этого простого прикосновения внутри у него что-то сжалось.

Они сидели на каменном парапете у Шпрее. Вода медленно несла отражения фонарей и вечернего неба, где уже начинали загораться первые звёзды. Полина положила голову ему на плечо и слушала — затаив дыхание, будто боялась пропустить хоть одно его слово.

Ветер трепал её волосы, рядом смеялись какие-то прохожие, где-то вдали играла уличная музыка.

И всё это было так… по-человечески.

Так просто и так невозможно — одновременно.

— Почему мы не остались до конца? — Владимир и правда не понимал, почему Полина предпочла прогулку привычной академической среде, с интересными для нее темами и людьми.

— Потому что хочу побыть с тобой, — не задумываясь ответила она.

Снова внутри что-то сжалось.

Чёрт.

Как перестать вздрагивать от этого всего? Как вернуть себе хоть каплю привычного самообладания?

По дороге обратно он уже решил: больше не будет оставаться у неё в спальне. Нужно держать дистанцию — хотя бы какую-то. Иначе он просто утонет в этом.

Но стоило входной двери апартаментов захлопнуться за их спинами, как Полина развернулась — резко, без предупреждения и прижимаясь к нему всем телом, набросилась со страстными поцелуями, уволакивая его в спальню. И в этом коротком, горячем мгновении все его решения, все разумные планы и клятвы самому себе полетели туда же, куда уже отлетел здравый смысл.

В Пустошь.

На следующий день она с самого утра была подозрительно тихая и задумчивая.

На сцене же она была безупречна. Спокойная, собранная, уверенная в каждом слове. Выступила блестяще — зал ответил восхищёнными аплодисментами, а на вопросы она отвечала так же точно и вежливо, как всегда, не оставляя ни малейшего повода для сомнений.

После конференции она сдержанно приняла поздравления, сослалась на усталость — и они уехали.

Владимир видел: с ней что-то не так. Мрачные мысли тенью держались лежали на её лице, но он не знал, как к ним подступиться. Не знал, чем помочь.

И решил просто ей не надоедать.

Поэтому, пока Полина собирала вещи, он закрылся в своей комнате и позволил воспоминаниям накрыть себя. Они всегда помогали ему переживать непростые времена. И сейчас он тоже решил переждать в них это неприятное, острое чувство внезапной пустоты — будто что-то важное уже начало ускользать, а он даже не понял, в какой момент это произошло.

Очнулся он от тихого копошения рядом. Полина осторожно подлезла под его руку и устроилась у него на плече, уткнувшись носом в шею.

Она тихо сопела, щекоча его тёплым дыханием, и молчала. Владимир тоже не знал, что сказать. В этой тишине было слишком много всего — и ни одного подходящего слова.

— Что нам теперь делать? — наконец прошептала она, едва слышно.

Да если бы он знал.

Самым разумным казалось всё, что произошло здесь, в Берлине, тут же и оставить. У них нет и не может быть никакого будущего и даже настоящего. Всё, что произошло — просто какой-то абсурд. Как вспышка на Солнце, на секунду помутившая сознание обоим и заставившая поверить в невозможное.

Нужно просто всё это забыть.

И, судя по её тихой задумчивости, Полина думала об этом же.

Но ведь это — завтра.

А сегодня ещё можно позволить себе обмануться.

Владимир осторожно выдохнул и чуть крепче обнял её, не решаясь сказать вслух то, что вертелось на языке.

— Давай… — начал он и замолчал, подбирая слова. — Давай сегодня не будем ничего решать.

Полина приподняла голову и посмотрела на него.

— А завтра? — тихо спросила она.

Он слабо усмехнулся.

— Завтра мы снова будем рациональными, — сказал он. — А сегодня… побудем теми, кто ещё не знает, как правильно.

Они уже оба знали, как “правильно”.

Она несколько секунд смотрела на него, будто проверяя, не исчезнет ли он вместе с этими словами. Потом снова уткнулась носом ему в шею.

— Мне нравится твой план на сегодня, — прошептала она.

***Стук посоха гулко разносился в такт быстрым, нервным шагам.

Полы чёрного монашеского одеяния разлетались за спиной вороновыми крыльями.

Илларион не любил этот город.

Слишком много камня —  бездушного гранита. Повсеместные языческие статуи, прославляющие чертей, замаскированные под искусство. Слишком много в нём было не своего — чужого, привнесённого, выстренного не верой, а тщеславием. Город, рождённый не из исконных традиции, а из упрямого желания подражать Западу, стоял для него как памятник отступничеству. Этот город словно создал не человек. Уж точно — не праведник.

Здесь всегда слишком легко принимали чуждое, слишком охотно называли грех прогрессом, а потакания слабостям — свободой. Город, вечно благосклонный к терпимости, которую, по его убеждению, давно пора было не обсуждать, а выжигать калёным железом. Именно отсюда расползались опасные идеи. Революции, ересь, непристойная грязь.

Он поёжился и натянул поглубже капюшон дождевика. Моросил мелкий, противный, типично-петеобуржский дождь. Ветер пронизывал до костей, а свинцовое небо висело так низко, что казалось — ещё немного, и оно придавит бетонной плитой, не оставив ни воздуха, ни света.

Савина.

Её имя давно уже жило у него под кожей — как заноза, как нарыв, как постоянное напоминание о том, что мир сошёл с ума. Она и такие, как она, вызывали в нём почти физическое отвращение. Презренная дочь Евы, коварная распутница и вероятно еще и ведьма.Он подозревал её давно, годами, но так и не сумел поймать за руку.

Стала бы обычная чародейка так яростно сопротивляться запрету на колдовство, если бы была чиста? Нет. Значит, есть что скрывать.

Женщины — безмозглые и безвольные существа, ни чуть не лучше чертей. Слушаются, только когда держишь их в ежовых рукавицах.

Господь по какому то недоразумению наградил некоторых из них способностями, достойными лишь мужей. И веками это не вызывало споров: у баб была одна задача: рожать детей и ублажать мужа. Не хочешь нести достойное бремя матери, выбирая мужское предназначение — значит плати отказом от своей женской сути.

Но современный мир чокнулся. Мерзкие идеи равенства звучали всё громче — из кафедр, с трибун, из каждой подворотни. И Савина была самым звонким, самым раздражающим голосом в этом хоре. Символом нового времени, которое он ненавидел всей душой.

Равенство.

Одна эта мысль вызывала у него горький, злой смешок. Само предположение, что существо, созданное из плоти мужчины, может быть с ним на равных, казалось ему насмешкой над самим устройством мира.

А теперь к этим голосам добавилось ещё и другое безумие — рассуждения о том, что черти тоже личности. Что им, видите ли, положены права и свободы.

Абсурд.

И, разумеется, Савина снова была в первых рядах. Такая же не здоровая, как и её отец-анархист.

Он помнил их первый серьёзный конфликт — как она выпустила рецензию на его книгу о воспитании дивов. Статья сочилась сарказмом и ядом, словно отрыжка василиска. Она заявила, что дивы имеют право на нормальное отношение и условия жизни.

Право.

Для чертей.

Дайте чертям свободу — и они утащат вас в ад. Сколько времени пройдёт, прежде чем они перегрызут горло тем, кто сегодня так громко говорит о гуманизме?

В тот день он впервые понял, что ненавидит её не только как еретичку.

Он ненавидел её как символ.

Символ всего того, что она олицетворяла собой: распущенность, неуважение к традициям и ересь. Символ мира, в котором люди решили, что могут переписать Божий порядок. Где тварям из бездны дают документы, юридические статусы, права. Где чудовищ называют «дивами», а грехи — свободой.

Только вот анархисты — то всегда шумная, пьяная толпа, крикливая и вульгарная, от которой больше вони, чем настоящей угрозы. Их не боятся — над ними смеются.

Савина с отцом — аристократы. Белая кость общества, у них есть вес и влияние.

Пусть свет их не любил, пусть они не занимали ключевых государственных постов, но они принадлежали к той прослойке, чьё слово всё ещё имело значение. И как бы не критиковали их семью в целом или Полину в частности, но к их мнению прислушивались.

Вот что делало её по-настоящему опасной.

Не дерзость. Не талант.

А то, что она говорила ересь языком, которому верили.

Илларион остановился у светофора, глядя на красный свет так, будто это был знак.

Господи, — подумал он. — Если Ты допускаешь это, значит, Ты испытываешь нас. Но кто-то должен быть Твоей рукой.

Он был готов.

Всегда был.

Каменная ограда рыже-кирпичного цвета выросла перед ним с виднеющейся позади желтой громадой Александро-Невской лавры.

Он трижды перекрестился и поклонился.

Илларион прошёл по двору, и с каждым шагом внутри разгоралось знакомое чувство — холодная, уверенная решимость.

Сегодня он не уйдёт с пустыми руками.

Кабинет Митрополита Вениамина был полон полутени и запаха ладана. Тяжёлые шторы отсекали город, оставляя лишь тусклый свет лампы над столом. На стене — икона Архангела Михаила с поднятым мечом.

Символично.

Очень к месту.

Илларион подошёл к столу и, склонившись, поцеловал руку митрополиту.

— Спаси господь, брат Илларион, — сказал Вениамин, не поднимая глаз от документов. — Какие на этот раз расследования привели тебя ко мне?

Священник подобрался. Лицо его стало смиренным, он надел свою самую благочестивую маску и скромно опустил взгляд.

— Владыка, вы знаете меня как истинно верующего и примерного сына Божьего. Мои намерения никогда не вызывали сомнений — как и обоснованность моих подозрений, — начал он мягко, со смирение в голосе.

— Ну, — коротко отозвался митрополит.

— И сейчас я чувствую руку Господа, что ведёт меня, — продолжил Илларион. — К долгу, который не позволяет закрывать глаза, когда зло начинает прятаться за маской того, что грешники называют прогрессом.

Вениамин наконец поднял взгляд из-под очков. В нём не было раздражения — только усталость человека, который слишком часто слышал подобные речи.

— Ты снова ко мне с этой женщиной, — мягко спросил он. — Это уже начинает напоминать личную вендетту, Илларион.

— С ней и с том, что она собой олицетворяет, — ответил он. — Людей и идеи, что ведут нас в руки Дьявола.

Митрополит позволил себе слабую усмешку.

— Ты всегда выбираешь самые громкие слова, брат Илларион.

— Это война, владыка, — жёстко ответил монах. — Просто вы всё ещё называете её политикой.

Вениамин поморщился и устало потёр глаза. Илларион уже в третий раз приходил к нему, с прошением ордера на обыск в Академии, и каждый раз читал эти апокалиптичные проповеди.

Честно говоря, он уже достал.

Прости, Господи.

— Ты утверждаешь, что она нарушает каноны. Но где доказательства? — Вениамин в упор смотрел на инквизитора. — Я доверяю твоему чутью и разрешил провести твою внезапную выездную проверку, но ты так ничего и не предоставил за эти недели.

Илларион нисколько не смутился.

— Не стоит недооценивать женскую хитрость, а особенно коварство госпожи Савиной, — мрачно ответил монах. — Она не настолько глупа, чтобы оставлять следы на поверхности.

Вениамин коротко пожал плечами и хмыкнул.

— С чего ты вообще взял, что ей есть что скрывать? — спросил он спокойно.

Одержимость какой-то учёной-чародейкой была ему непонятна. Очевидно, что у Иллариона был с ней некий застарелый конфликт, но митрополит не хотел вмешивать церковь в личные разборки своих подчиненных.

— У меня есть основания полагать, что она преступила грань допустимого, — уклончиво сказал Илларион.

— И на чем основаны эти подозрения? — прохладно спросил Вениамин.

Илларион чуть поджал губы. В нем уже поднималось раздражение от того, что владыка вместо того, чтобы просто дать ему нужную бумажку, заваливает какими-то глупыми вопросами.

Однако, он держался смиренно.

— У меня есть… источник, — уклончиво проговорил инквизитор, — который утверждает, что она разрабатывает нечто опасное.

Вениамин поднял бровь.

— И что же это? — спросил он с интересом. — И почему ты думаешь, что это дела церкви, а не светской власти?

Илларион приблизился к столу и чуть склонился, опираясь на посох.

— Я не знаю, — тихо проговорил он, — нет ни одной записи о том, что она ведет какое-то параллельное исследование, ни одного подтверждения от коллег.

Вениамин устало выдохнул и с раздражением посмотрел на священника.

— Что ты мне тогда голову морочишь? — не скрывая эмоций спросил он.

Илларион словно и не слышал резкости в словах митрополита.

— Есть факты, — продолжил он. — На её лабораторию напал див и сожрал двух человек, что работали с ней. Спустя какое-то время, судя по всему этот же чёрт напал на неё саму. И сразу же после этого, к ней  приставили служебного дива высокого уровня, который теперь таскается за ней повсюду.

Илларион немного помолчал и продолжил.

— Див не станет сжирать людей просто так, очевидно, он хотел заполучить информацию, — продолжил он. — А значит, она знает нечто важное.

— Это всё ещё домыслы, — холодно заметил митрополит. — Ты и в прошлый раз говорил об этом.

— За это время добавились еще несколько фактов, — невозмутимо продолжил Илларион. — Дива, что находится с ней, уже дважды видели покалеченным, с отрезанными пальцами.

— Тоже мне новость, дивы постоянно теряют свои конечности, — с сомнением проговорил митрополит. — А потом отращивают их.

— Как вам известно, эта чародейка придумала способ, чтобы уберечь плоть дива от распада, — все увереннее давил Илларион. — Зачем бы ей это?

— Да бог его знает, она учёная — это её работа, — ответил владыка.

Илларион ухмыльнулся.

— Я говорил кое с кем из Академии и мне поведали интересные вещи, — продолжая ухмыляться говорил инквизитор. — Её отец, Красносельский, периодически посещал тренировочную арену для дивов и колдунов, и собирал там оторванные куски чертей.

Вениамин удивленно посмотрел на монаха.

— Зачем? — в его глазах мелькнул интерес.

— Вот именно, владыка, зачем? — Илларион выглядел довольным. — Зачем она создает заклинание для сохранения тела чёрта и что она потом с ним делает?

Митрополит задумчиво потёр подбородок.

— Хм, — задумчиво протянул он. — Это всё еще ничего не доказывает.

Его голос уже не звучал так уверенно.

Илларион растянул губы в широкой ухмылке, но в тот же миг спрятал её.

— Поэтому я и стою перед вами, — сказал он мягко, опуская взгляд и складывая руки перед собой, — смиренным рабом Божьим. И прошу вашего благословения… — он сделал паузу, подчёркнуто долгую, — на поиски неопровержимых доказательств.

Владыка не ответил сразу. Он медленно поднялся из-за стола — тяжёлое кресло тихо скрипнуло и не спеша прошёл к окну. Отдёрнул штору всего на несколько сантиметров — ровно настолько, чтобы в кабинет прорезалась узкая полоса дневного света.

Она легла на пол, как лезвие меча, холодным тоном разрезая теплую атмосферу кабинета.

— Ты же знаешь кто за ней стоит? — тихо проговорил он. — Её покрывает главный колдун, а значит и уже коронованная Императрица. Если мы начнём преследование без веских оснований, это может вылиться в политическое столкновение.

— Императрица — дочь церкви, она должна быть на нашей стороне, — с уверенностью сказал инквизитор.

— Софья — темная лошадка, я бы не был так уверен, что она всё еще в лоне церкви, — задумчиво проговорил митрополит. — Она колдунья и ставленница своего дяди.

Илларион смиренно опустил голову.

— Политика — это ваша вотчина, владыка, — скромно проговорил он. — Я же — лишь орудие Господа нашего, исполняющее его волю. Лучше проверить слухи и ошибиться, чем пропустить нечто воистину дьявольское. Вы бы знали, какие слухи ходят об этой падшей женщине.

— С каких пор мы доверяемся сплетням, а не фактам? — повернув к нему голову спросил владыка.

— Факты будут. Дайте мне лишь чуть больше свободы действий, — продолжал давить Илларион. — Если я прав, мы спасём мир от ещё одной уступки тьме.

Вениамин стоял к нему спиной, глядя куда-то сквозь стекло, на двор монастыря, который оставался за пределами этой полутёмной комнаты.

— Ты всегда умеешь подбирать слова, брат Илларион, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Особенно когда хочешь, чтобы они звучали убедительно.

Илларион чуть склонил голову ниже.

— Я лишь прошу позволения исполнить свой долг и отыскать истину.

Митрополит медленно повернулся. Свет из окна очертил резкие линии его лица, глубокие тени легли под глазами, подчёркивая усталость.

— Иногда, — тихо произнёс Вениамин, — самые опасные люди — это те, кто искренне уверен, что служит истине.

Илларион поднял взгляд. В его глазах не было сомнений. Только холодная решимость.

— Тогда пусть Бог судит меня, если я ошибаюсь, — сказал Илларион тихо, но твёрдо. — Но пока я дышу, я буду Его клинком.

В кабинете стало тихо.

Вениамин не ответил сразу. Он вернулся к столу и опустился в кресло, тяжело, словно с этим движением на него навалились сразу все годы служения. Провёл ладонью по лицу, задержался на переносице, будто пытаясь унять давящую головную боль.

Он поднял взгляд на икону Архангела Михаила. Вгляделся в поднятый меч — так, будто искал в нём ответ. Потом медленно, со смирением выдохнул и открыл ящик стола, доставая бланк.

— Ты получишь разрешение, — сказал он наконец. — Но только на лабораторию в Академии.  Квартира… только если появится реальный повод.

Илларион склонил голову.

— Повод всегда находится, — тихо сказал он.

Вениамин посмотрел на него долго и тяжело.

— Буду молиться, чтобы ты оказался прав, — произнёс он. — Не хочу потом выслушивать недовольства Светлова и, тем более, Булгакова.

Илларион уже не слушал. Он низко поклонился и развернувшись, вышел из кабинета тем же быстрым, решительным шагом.

***

Полина сидела в своём кабинете и бездумно выводила каракули в блокноте. Художник из неё был, мягко говоря, так себе, поэтому линии упрямо превращались то в кривые звёзды, то в странных зверей, то просто в бессмысленные петли. Она и не старалась — ей нужно было не рисовать, а думать. Вернее, наоборот — не думать.

Они с Владимиром вернулись накануне вечером и, не сговариваясь, решили оставить все, что произошло в прошлом. Перед отъездом в аэропорт они стояли в узком коридоре апартаментов. Полина тогда посмотрела ему прямо в глаза — долго, будто старалась запомнить этот взгляд, — потом поднялась на носочки и легко поцеловала.

Владимир на мгновение словно перестал дышать. Но не ответил.

Всё же, выдержки у дива побольше, чем у ней.

И это, пожалуй, к лучшему. Пусть хотя бы кто-то из них сохраняет холодную голову.

В самолёте Полина жутко нервничала, как всегда. Летать она боялась до ужаса — и он, конечно, это чувствовал.

— Всё будет в порядке, — наклонившись, тихо сказал Владимир ей на ухо. — Доверься мне.

— Тебе я доверяю, — призналась она, нервно облизывая губы. — Я не доверяю тем людям, что управляют этим чудовищем.

Он едва заметно улыбнулся.

— Не забывай, что я умею летать, — продолжал успокаивать Владимир. — Я не дам тебе упасть.

Она почувствовала, как на её судорожно вцепившуюся в сидение руку легла его ладонь — сухая, тёплая. Сперва просто рядом. Потом пальцы осторожно нашли её пальцы и переплелись с ними, будто между делом.

Сердце ее тогда ёкнуло на миг — жест был очень милый.

Где он успел нахвататься такого человеческого поведения?

После приземления в Петербурге он убрал руку — и Полина сразу почувствовала странную, неприятную пустоту, будто кто-то незаметно забрал у неё тепло. Из самолёта они вышли уже почти чужими: она шла чуть впереди, чеканя шаги и держа спину слишком прямо, словно на параде, он — на пару шагов позади, тихой тенью, беззвучной и внимательной.

Весь путь домой между ними висела неловкая тишина. В такси они сели по разные стороны заднего сиденья и смотрели каждый в своё окно, будто за стеклом было что-то важнее слов. Город проплывал мимо огнями и мокрым асфальтом, а между ними — ни жеста, ни взгляда.

Когда они вошли в квартиру, Полина на мгновение задержалась у двери своей комнаты и обернулась. Последние три ночи она не засыпала в одиночестве — и это были, пожалуй, самые безрассудно хорошие ночи за долгое время. Всё-таки у дивов было неоспоримое преимущество: помимо идеальных физических данных, они, в отличие от людей, не знали стыда.

Владимир стоял рядом — молча, глядя ей в глаза так, будто ждал решения, которого не решался попросить.

В голове мелькнула предательская мысль послать всё к чёрту и затащить его к себе.

Полина сглотнула.

— Спокойной ночи, — перебарывая внутреннюю дрожь, в итоге произнесла она.

— Доброй ночи, — спокойно ответил Владимир и, задержав взгляд ещё на мгновение, направился в свою комнату.

Полина шумно выдохнула, возвращаясь из воспоминаний в свой кабинет.

В блокноте среди разномастных синих уродцев — солнц с глазами, сердечек, клякс и бессмысленных линий — прямо посередине распласталось существо, отдалённо напоминающее собаку. Она поморщилась.

Ей тридцать лет, она деловая женщина, она отлично провела последнюю поездку, заполучив наконец-то вожделенное тело. Что ещё надо?

Да, её тело давно изголодалось по близости. Да, несколько недель перед глазами маячило до невозможности привлекательное существо. Ничего удивительного, что она не выдержала. Всё логично.

Она ведь получила желаемое.

Почему же тогда воспоминания не отпускают? Почему мысли упрямо возвращаются туда, куда она так старательно закрывает дверь, всем телом наваливаясь на неё?

Рука сама собой вывела ещё пару линий.

И на листе у странной собаки появились крылья.

То, что Владимир почувствовал нечто взаимное к ней, было, безусловно, ошеломляющим открытием. Нечто вроде страсти, влечения или как это назвать. Считается, что дивы не имеют ни чувств, ни полового инстинкта. Но тогда что это было?

Она знала, как обычно всё бывает. Колдуны просто насиловали дивов — заставляли принимать ту личину, которая ими была желанна: мужскую, женскую, иногда даже звериную. Всё сводилось к приказу и подчинению.

Но как тогда объяснить истории о соблазнённых монашках? Такие случаи фиксировались, пусть скиты и монастыри Европы предпочитали хранить их в глубокой тени. Значит, див способен испытывать желание — по воле хозяина или по собственной? Значит, в нём всё-таки есть что-то большее, чем пустая оболочка для чужих прихотей?

В самой возможности совокупиться, Полина, конечно же, не сомневалась. Она проверила это на себе с нескрываемым удовольствием несколько раз. Ей был любопытен именно механизм возникновения подобного. Они с Владимиром не были связаны, чтобы можно было хоть как-то оправдать зародившиеся в нём ощущения магическими узами. И потому ей всё чаще казалось, что искать ответ нужно совсем в другой плоскости — там, где официальная наука давно пришла к своим выводам и не желала их перепроверять.

Полина чуть склонила голову и слегка шевельнула пальцами.

Её крылатая собака словно отделилась копией от листа, обретя трехмерную форму. Она выглядела так же рисунок — синяя, из простых, незамысловатых линий, с шерстью, изображенной короткими штрихами и клювом, вместо нормальной собачьей морды.Химера встряхнулась, неуклюже переступила лапами, движимая магией чародейки, потом расправила нарисованные крылья, разбежалась по столу — и взмыла в воздух, делая круг по кабинету.

Полина проследила за ней взглядом.

А что делать ей самой?

После того, как всё произошло, она ожидала простого исхода: получив желаемый запретный плод, она просто успокоится. Как это было всегда, с любым другим мужчиной. Она влюблялась, получала желаемое и теряла интерес, продолжая отношения по инерции, до тех пор, пока мужчина не собирался перейти на следующую ступень. Поэтому ей и было легко с ними расставаться — ей было всё равно. Её страстью была работа, мужчины лишь удовлетворяли похоть.

Сейчас что-то сломалось.

В том самом месте, где как раз-таки не должно было.

Див был бы отличным временным решением для её образа жизни — отношения с ним невозможны, она могла бы наслаждаться им, не боясь причинить боль расставания и, когда придет время, легко отпустить, не ощущая себя стервой.

Химера кружила по кабинету, мелькая синей тенью на стенах. Полина следила за ней взглядом, будто пыталась разглядеть в этих беспокойных петлях ответ.

Проблемы было в том, что она не хотела его отпускать.

Боялась холодного безразличия бесчувственного существа. Боялась пустоты, что остаётся в душе после расставания. И поэтому была уверена: им не стоит продолжать. Она не знала, как Владимир переживает всё это внутри, насколько легко ему жить со своими чувствами. Но она, как человек, со своими справлялась с трудом.

Они оба поддались какому-то дурацкому порыву, но в итоге всё правильно сделали.

Не стоит начинать то, что обречено заранее.

Дверь резко открылась и Полна, вздрогнув, сжала пальцы, рассыпая иллюзию маленькими искорками.

Владимир вошел с двумя дымящимися чашками и направился к столу Полины. Она торопливо захлопнула свой блокнот.

— Отвлёк от чего-то важного? — спросил он ровно, заметив её резкое движение.

— Нет, — ответил Полина, следя за тем, как он ставит чашку на её стол.

Глаза прилипли к длинным пальцам, сжимающим фарфор. Пару дней назад эти пальцы точно так же сначала сжимали её горло, а потом были в её…

Полина закрыла глаза и сглотнула.

Господи боже.

Почему это не проходит.

— Встретил твоего отца по дороге, — тем временем, словно не замечая её напряжения сказал див. — Он сказал, что зайдёт чуть позже.

Полина резко выдохнула, будто этим могла стереть из головы ненужные образы.

— Хорошо… спасибо, — ответила она быстро, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Владимир посмотрел на неё внимательнее, задержав взгляд на секунду дольше обычного, и молча кивнул.

Как он и ожидал, Полина охладела к нему сразу после возвращения. Они не говорили об этом вслух — не было нужды. Это словно стало единственным возможным решением, очевидным для них обоих. Он был к этому готов… почти. И всё же внутри продолжал ворочаться неприятный, тянущий дискомфорт.

Ему хотелось касаться её. Говорить о пустяках. Спать рядом. Просто быть рядом — и этого было бы достаточно. Раньше он даже не представлял, что делить с кем-то постель может быть настолько… правильно. Дивы, как существа во многом подвластные инстинктам Пустоши, очень ревностно охраняли те блага, что им доставались. Будь то еда или некий базовый комфорт.

Собственная кровать, своё одеяло, своя подушка — это была его территория. Личная. Неприкосновенная. Двести лет он не пускал туда никого. Исключения случались лишь в самые тяжёлые времена — когда нестабильность ломала любые правила, или во время заданий, когда приходилось делить ночлег с колдуном. Другому диву он бы без колебаний выпустил кишки, если бы тот осмелился претендовать на его собственность.

А Полине…

Полине он был готов отдать всё.

А ещё взять в заложники, утащить в своё гнездо и не выпускать оттуда. Пускай его бы за это закрыли потом к серебряную клетку и наказали, но зато, он бы снова мог её обнимать и не чувствовать этой разъедающей пустоты рядом.

Однако, сама она не проявляла такого же рвения и поэтому он тоже держал себя в руках.

По запаху он чувствовал, что она возбуждается, глядя на него. Замирает, пристально и задумчиво следя за его движениями. Но она не озвучивала своих желаний больше и делала вид, что её ничего не волнует. Поэтому ему лишь оставались воспоминания, которым он придавался чуть ли не каждую свободную минуту.

От этого хотелось скрипеть зубами.

Хотелось — почти физически — укусить её за эту сдержанность.

Нельзя вот так: сначала дать ему всё — разорвать защитные слои, вытащить наружу то, что он прятал глубже всего, заставить почувствовать, — а потом делать вид, будто ничего не произошло. Будто это было просто мимолётной ошибкой, не стоящей даже внимания.

Он был согласен, что это правильно — не падать в ту пропасть, что перед ними разверзалась.

Но выносить её показное безразличие он не хотел.

— Кстати, я дочитал ту книгу, что ты мне давала, — садясь напротив и отпивая из чашки сказал он.

— Да? — Полина откинулась на стуле и сжала кружку в руках. — И как тебе? Люди стали понятнее?

Владимир чуть пожал плечами.

— Мне скорее было интересно, случайно ли ты мне её дала, — он посмотрел ей в глаза.

— А что, заметил какие-то параллели? — тихо заметила она.