Глава 6. Падение в старом хранилище (2/2)

Но он не бросился на неё, как тогда, в пылу и первой ярости. Нет. Он заставил себя сделать паузу. Сделал её для неё. Его руки, освободив её от лифчика, поднялись, чтобы обхватить её лицо. Он наклонился, и его губы нашли её губы не в захвате, а в напоминании.

Этот поцелуй был другим. Глубоким, влажным, настойчивым, но… знакомым. Как будто они не расставались с момента библиотеки, а просто прервались на паузу, чтобы перевести дыхание. Его язык коснулся её, и она ответила тем же, её руки взметнулись, чтобы вцепиться в его волосы, сбить с них излишний, холодный лак. В этом поцелуе была вся история их последних дней: тоска, наблюдение, невыносимое ожидание. И она растворялась в нём, теряя последние остатки стыда и сопротивления.

Одной рукой он продолжал держать её за лицо, углубляя поцелуй, а другой нащупал в её волосах тугую резинку, удерживающую непокорные кудри в подобии порядка. Он потянул, и резинка соскользнула. Он провёл пальцами по её коже головы, распутывая и освобождая прядь за прядью, давая им ту самую дикую свободу, которую он видел тогда, в зловещем свете факелов, когда она шла на него, как фурия.

Гермиона встряхнула головой, и каштановые волны рассыпались по её обнажённым плечам и спине, приобретая новую, первозданную форму. Они пахли её шампунем, пылью этой комнаты и теперь — им. Этот жест, такая простая вещь — распущенные волосы — казался в этот момент самым интимным разоблачением.

И только тогда, когда поцелуй достиг такой глубины, что у неё закружилась голова, его руки двинулись дальше. Они скользнули с её лица, по её шее, плечам, обнажённой спине. Ладони были горячими и шершавыми, они оставляли на её влажной от возбуждения коже невидимые следы владения. Он обнял её за талию, прижимая к себе так, что она почувствовала каждую выпуклость и впадину его тела через одежду. А затем одна рука опустилась ниже, к её юбке.

Он не стал задирать её грубо, как в прошлый раз. Его пальцы нащупали боковую застёжку. В тишине комнаты, нарушаемой только их тяжёлым, сплетённым дыханием и шелестом одежды, раздался резкий, металлический звук. Зззззз-ззззззз. Звук расстегивающейся молнии. Он прозвучал в её голове не как бытовой шум, а как эхо — низкое, вибрирующее, окончательное. Это был звук падения последней преграды. Звук согласия. Звук того, что обратного пути нет.

Юбка, освобождённая, стала сползать с её бёдер, тяжёлая и не нужная. Она упала к её ногам, образовав тёмный круг на полу. И вот она стояла перед ним в полутьме, в луже собственной одежды, обнажённая с распущенными волосами, с губами, распухшими от его поцелуев, и с глазами, в которых уже не было места разуму — только тёмное, бездонное отражение его собственного желания.

Он оторвался от её губ, чтобы посмотреть. Посмотреть на то, что он сделал. На то, что она ему позволила. Его взгляд был медленным, пожирающим, почти невыносимым в своей интенсивности. Он скользнул по её лицу, по шее, задержался на обнажённой груди, на изгибе талии, на линии бёдер, очерченных теперь только тонким шелком трусиков.

— Вот, — прошептал он хрипло, и в этом одном слове была и победа, и благодарность, и ненасытный голод. — Теперь ты настоящая.

И его руки снова потянулись к ней, чтобы стереть и эту последнюю, жалкую иллюзию границы.

Разрешение было дано без слов — в её порывистом движении, в дрожащих пальцах, которые вцепились в подол его чёрной футболки. Драко не мешал. Он лишь слегка приподнял руки, позволив ей снять с него эту преграду. Ткань скользнула вверх, обнажая сначала плоский живот с чёткими линиями мышц, затем грудь, плечи. И вот он был перед ней — весь, от лохматых светлых волос, спадающих на лоб, до узких, аристократичных бедёр в чёрных брюках. Его кожа была бледной в полумраке, горячей на ощупь, будто натянутой над сталью. Гермиона прижалась к ней, и контраст температур — её прохладная, взволнованная кожа к его пылающей — заставил её выдохнуть стон прямо ему в губы.

Он видел это нетерпение, эту дрожь желания, и оно соответствовало его собственному. Он не стал ждать. Сильные руки подхватили её за бёдра, и он поднял её, как перышко, понеся к ближайшему массивному столу, чья тёмная поверхность виднелась среди хлама. По пути его губы не отпускали её, поцелуй становился глубже, влажнее, превращаясь в единое, непрерывное слияние дыхания и слюны.

Затем её голые ягодицы коснулись неожиданно холодной, пыльной деревянной столешницы. Она вздрогнула, и этот холодный шок, резкий и неожиданный, пронзил её насквозь. Он прошёл от точки соприкосновения внизу живота вверх, к груди, заставляя кожу покрыться мурашками, а соски — болезненно, восхитительно затвердеть, выступив тёмными точками на бледной коже. Она ахнула, оторвавшись от поцелуя.

Но он не дал холоду овладеть ею. Его голова склонилась, и тёплый, влажный рот накрыл одну из заострённых, чувствительных вершин. Губы обхватили, язык закрутился вокруг, а затем лёгкое, точное посасывание заставило её выгнуться на столе с немым криком. Боль и наслаждение смешались в один ослепительный спазм. Он перешёл ко второй груди, отдавая ей такое же пристальное, безжалостное внимание, пока всё её тело не превратилось в одну сплошную струну напряжения, натянутую от кончиков пальцев ног до макушки.

И пока его рот и язык занимались её грудью, его рука, свободная, уверенная, скользнула между её бёдер. Пальцы нашли край тонких шёлковых трусиков, последнюю жалкую преграду, и без церемоний отодвинули их в сторону. Воздух коснулся самой сокровенной, влажной и горячей части её, и она содрогнулась.

Затем он коснулся её. Не грубо, а с той же методичной, изучающей точностью. Один палец провёл по всей длине её складок, собирая доказательства её желания, а затем, без предупреждения, погрузился внутрь. Глубоко. Твёрдо. В такт движению его языка у неё на груди.

Гермиона вскрикнула, запрокинув голову назад. Её руки откинулись за спину, упираясь ладонями в пыльный стол, открывая ему всё своё тело — изогнутые дугой рёбра, вздымающуюся грудь, дрожащие бёдра. Она была полностью открыта, полностью уязвима, полностью его. И это было не унизительно. Это было освобождающе.

Тихие, прерывистые стоны начали вырываться из её горла с каждым движением его пальца внутри, с каждым круговым движением его большого пальца снаружи, находившего тот самый чувствительный узелок и принимавшегося за него с безжалостной, виртуозной точностью. Она теряла почву под ногами в прямом и переносном смысле. Мир сузился до этой тёмной комнаты, до холодного стола под её ладонями, до горячего рта на её груди и до руки между её ног, которая вела её к краю с такой уверенностью, будто знала эту дорогу наизусть.

Она металась под ним, её пальцы впились в края стола, её дыхание стало хриплым, прерывистым рыком. Она не просила его остановиться. Она не могла бы, даже если бы захотела. Она могла только чувствовать, тонуть и ждать того неизбежного падения, к которому он её так мастерски вёл. И по тому, как ускорилось его дыхание у неё на груди, по тому, как его палец внутри неё нашёл особенно чувствительное место и прижался к нему, она знала — он тоже на краю. И он собирается взять её с собой.

Он убрал руку в самый критический момент, когда волна уже поднялась и готова была обрушиться, оставив её в мучительной, висящей в пустоте нерешительности. Она издала жалобный, протестующий стон, но он заглушил его своим ртом, в то время как его свободные руки занялись застёжкой его брюк. Невыносимо долгие секунды щелчка пряжки, шипения молнии — и вот он освободил себя. Она почувствовала его горячую, твёрдую плоть у себя на внутренней стороне бедра, и её собственное тело вздрогнуло в ответ, сжимаясь в мучительном ожидании.

И тогда он вошёл. Не как тогда, в пылу нападения и ярости. Он вошёл медленно, но неуклонно, не оставляя ей выбора, не спрашивая. Он заполнил её полностью, до самого предела, и на миг они оба замерли, поражённые интенсивностью ощущения. Ему было тесно, горячо, невыносимо хорошо — об этом говорил его низкий, сдавленный стон, вырвавшийся у неё в шею.

Его пальцы впились ей в ягодицы не лаской, а владением, железной хваткой, и он притянул её к себе со скрипом кожи по пыльной столешнице, стирая последние миллиметры между ними. Они слились воедино в пошлом, неприличном, невероятно возбуждающем соединении на этом старом столе среди хлама.

И он начал двигаться. Не спеша, но с глубокой, нарастающей силой. Каждое движение возвращало ей ту самую нарастающую волну, которую он так безжалостно прервал. Оно не просто возвращало — оно множило её, усложняло, наполняло новыми оттенками. С каждым толчком она чувствовала не только физическое заполнение, но и то, как её собственное тело сжималось вокруг него в ответ, как будто узнавая, приветствуя, требуя больше.

Гермиона прижалась к нему грудью, её обнажённая кожа терлась о его, смешивая пот, тепло, запахи. Её руки обвили его шею, пальцы вцепились в волосы на затылке, в плечи, вскарабкивались по напряжённым мышцам спины, цепляясь, как утопающая. Она не могла оставаться пассивной. Её бёдра сами начали встречать его движения, её тело изгибалось, подчиняясь древнему, неотменимому ритму.

Она кусала его за плечо, чтобы заглушить стоны, но они вырывались всё равно — хриплые, сдавленные, полные такого откровенного наслаждения, что от них у неё самой закладывало уши. Дрожь снова поползла по её телу, начинаясь где-то глубоко внизу, в самом их соединении, и разливаясь горячими волнами по животу, груди, кончикам пальцев. Она чувствовала, как он ускоряется, как его дыхание становится прерывистым и горячим у неё в волосах, как его хватка на её бёдрах становится почти болезненной.

Он был везде. В ней. Над ней. Вокруг неё. Его запах, его звуки, его сила. И эта сила не подавляла — она освобождала. Освобождала от необходимости думать, контролировать, быть Гермионой Грейнджер. Здесь, на этом столе, она была просто женщиной, которую неистово, безоговорочно желают. И которая неистово, безоговорочно желает в ответ.

Второй финал приближался, неумолимый, как прилив. Он чувствовал это по тому, как сжималось её тело, по её сломанным стонам, по тому, как её ногти впивались ему в спину. Он наклонился, чтобы поймать её взгляд в полутьме. Его глаза были дикими, потемневшими от страсти.

— Со мной, — приказал он хрипло, и это не было просьбой. Это был приговор. Обещание. И она, глядя в эти глаза, кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

И когда следующая волна накрыла её, сметая все мысли, все границы, она не закрыла глаза. Она смотрела на него. И видела, как его собственное лицо искажается рычащей гримасой высшего наслаждения, когда он следует за ней в бездну, заполняя её собой в последнем, мощном толчке. Они падали вместе, в унисон, в этом пыльном, тёмном хранилище, и мир вокруг на мгновение перестал существовать. Были только они, их сплетённые тела и оглушительная, всепоглощающая тишина взаимного уничтожения.