Глава 6. Падение в старом хранилище (1/2)

Пятничные вечера. Обходы территории после отбоя. Раньше Гермиона ненавидела их всей душой. В эти часы замок сбрасывал с себя маску строгого учебного заведения и начинал дышать чем-то другим. Тяжёлым, тёплым, запретным. Воздух в дальних крыльях, казалось, был пропитан самими запахами — пороховой смесью пыли, старого дерева, пота и… похоти. Именно в один из таких вечеров она и наткнулась на Далию Розье, застав её врасплох в компании какого-то старшекурсника. Стыд, возмущение, холодная ярость — вот что она чувствовала тогда.

Теперь всё было иначе.

Она шла по коридорам старого, редко посещаемого крыла, и её шаги были не такими твёрдыми, как у старосты, исполняющей долг. Они были осторожными, почти крадущимися. Она не выискивала нарушителей. Она прислушивалась. К скрипу половиц, к далёким голосам, доносящимся из жилых башен, к гулу ночного ветра за толстыми стенами. Она изучала акустику пустых залов, оценивала глубину теней в арочных проёмах, мысленно отмечала двери, ведущие в подсобные помещения или заброшенные классы. Это был уже не монотонный дозор. Это была разведка. И её вела не ответственность, а та самая неутолённая, назойливая жажда, которая уже несколько дней туманила её некогда кристально ясный разум, заставляя кровь петь в висках низким, настойчивым гулом.

Мысли о мести отошли на дальний план, превратившись в холодный, отложенный проект. Сейчас в ней правил древний, простой инстинкт. Она жаждала не справедливости, а прикосновения. Не наказания для обидчиков, а повторения того, что было в библиотеке. Только на этот раз — до конца.

Она так погрузилась в это странное, обострённое состояние, в прослушивание тишины, что пропустила главное — другой звук. Бесшумный шаг за спиной.

Нападение было стремительным и безжалостным в своей эффективности. Её вскрик был подавлен на полпути, захлёбываясь в чужой, тёплой ладони, плотно прижатой к её губам. Паника вспыхнула на секунду — древний страх быть пойманной, атакованной. Но почти мгновенно её сменило другое, дикое узнавание. Запах. Травы, холодного воздуха, дорогого мыла и под всем этим — его. Малфоя.

Её тело не стало сопротивляться. Оно обмякло в захвате, позволив сильным рукам подхватить её за талию и буквально оторвать от пола. Он прижал её спиной к своей груди, и она почувствовала всю твёрдую, неоспоримую силу его торса, его рук. Он не нёс её — он увлекал, властно и стремительно, в ближайший открытый проём. Дверь старой аудитории, ныне превращённой в склад, захлопнулась за ними с глухим, окончательным стуком, поглотив последние звуки коридора.

Только тогда её ноги снова коснулись пыльного пола. Но свободы не было. Ладонь, закрывавшая её рот, не отпустила, а поползла вниз по её шее. Пальцы впились в неё с такой уверенной силой, что заставили её голову запрокинуться назад, обнажая горло. Её затылок уткнулся в его плечо, и она увидела его лицо. Оно было так близко. Его дыхание, горячее и неровное, обжигало её щёку. А глаза… В полутьме кладовки, в слабом свете, пробивавшемся из-под двери, они были не серыми, а почти чёрными. И в них пылал тот самый голод, который она чувствовала в себе. Голод по ней.

Он не говорил ни слова. Он просто смотрел, а его рука на её шее была и владением, и вопросом. Его сердце, та самая мышца, что билась так яростно у неё под лопаткой через тонкие слои их одежды, говорило громче любых слов. Ту-дум. Ту-дум. Быстро, мощно, в унисон с её собственным.

Гермиона замерла. Весь мир сузился до этого тёмного хранилища, до пыльного воздуха, пахнущего старой шерстью ковров и древесиной, до груды силуэтов сломанной мебели вокруг. Но больше всего — до точки, где их тела соприкасались. Его грудь — её спина. Его рука — её шея. Его бёдра — её ягодицы. Одежда была жалкой, ничтожной иллюзией границы. Она ничего не скрывала, а лишь подчёркивала линии, тепло, напряжение.

Она прислушалась к своему телу, к этой внутренней пустоте, что снова пробудилась и заныла, требуя заполнения. Она прислушалась к его сердцу, бьющемуся в такт с её паникой и желанием. И поняла, что не боится. Не хочет вырваться. Она ждала. Ждала его следующего шага. Зная, что какой бы он ни был, она не скажет «нет». Потому что в этой тесной, пыльной темноте, прижатая к нему, она снова была не Гермионой Грейнджер, старостой и всезнайкой. Она была просто женщиной. И он был просто мужчиной. И между ними не было ни вражды, ни принципов. Была только эта невыносимая, восхитительная тяга.

* * *

Драко чувствовал каждую клеточку её тела, прижатого к нему. Оно не было напряжённым или сопротивляющимся. Наоборот — оно было податливым, отзывчивым, готовым. Под его ладонью на её талии он ощущал, как её дыхание стало глубже, как грудь под тонкой тканью блузки наполнилась, стала упругой и твёрдой. И тепло… От её кожи начинал исходить тот самый, едва уловимый, но такой узнаваемый запах — сладковатый, густой, животный аромат желания. Тот самый, по которому он скучал эти дни, как по самому сильному наркотику.

Каждая клетка его собственного тела кричала, требуя немедленного, грубого удовлетворения. Пульс стучал в висках и ниже, в паху, создавая невыносимое, требовательное давление. Но он заставил себя не торопиться. Не повторять хаос первой встречи. На этот раз он хотел смаковать. Хотел растянуть каждый момент, каждое ощущение, чтобы выгравировать их в памяти.

Его рука, всё ещё лежавшая у неё на шее, медленно, почти ласково провела по коже, чувствуя, как под его пальцами бегут мурашки. Затем пальцы скользнули вниз, к воротнику её блузки. Он нащупал первую пуговицу. Маленькую, костяную. Методично, с почти хирургической точностью, он расстегнул её. За ней — следующую. И следующую. Каждый щелчок крошечной застёжки, каждый освобождённый дюйм кожи был маленькой победой, шагом к обнажению той тайны, что манила его.

— В этот раз обойдёмся без жертв, — прошептал он ей в самое ухо, и его голос, низкий и хриплый от сдерживаемого напряжения, заставил её содрогнуться всем телом и сглотнуть комок в горле.

Он говорил об одежде. О барьерах. О том, что в прошлый раз было порвано и смято в спешке. На этот раз он делал всё осознанно.

Освободив последнюю пуговицу, он взялся за полы её блузки и медленно, не торопясь, вытащил их из-под пояса юбки. Ткань разошлась, обнажив живот, тонкую полоску лифчика, рёбра. Его ладони, тёплые и чуть шершавые, наконец коснулись обнажённой кожи её боков, её талии.

Гермиона вздрогнула, и по её телу пробежала долгая, судорожная дрожь — смесь холода от воздуха и жара от его прикосновений. Её голова всё ещё была запрокинута на его плечо, глаза закрыты, губы приоткрыты в беззвучном стоне. Она тонула в ощущениях: в твёрдости его тела за её спиной, в медленном, исследующем движении его рук по её бокам, поднимающихся к рёбрам, скользящих по краю лифчика.

И в этот самый момент, когда мир для неё сузился до точки их соприкосновения, реальность напомнила о себе. В узкую щель под дверью, туда, где лежала полоска тусклого света из коридора, мелькнули тени. Чьи-то шаги. Неторопливые, приближающиеся.

Дыхание Гермионы замерло в груди. Сердце, только что бившееся в такт страсти, теперь устроило бешеную гонку от внезапного приступа паники. Её тело напряглось, готовое отпрянуть, но его руки — одна на её животе, другая, поднявшаяся и прикрывшая её рот снова, — удержали её на месте с железной силой.

Он пригнулся ещё ниже, его губы почти касались её уха.

— Тихо, — выдохнул он, и в его голосе не было страха, только сосредоточенная, почти радостная опасность. — Они пройдут.

Они замерли в самой гуще теней, среди нагромождения старой мебели. Шаги за дверью стали громче. Слышны были приглушённые голоса, смех — вероятно, пара таких же, как они, ищущих уединения студентов, или патруль преподавателей. Свет из-под двери на мгновение померк, закрываемый чьими-то ногами.

В это мгновение предельной уязвимости, когда их могли обнаружить в любой секунду, желание внутри Гермионы не погасло. Оно вспыхнуло с новой, ослепительной силой. Острая, почти болезненная смесь страха и возбуждения заставила её прижаться к нему ещё сильнее, почувствовать всю его готовность, его твёрдость у себя в спине. Его рука на её животе сжалась, впиваясь пальцами в кожу, и это было не больно, а… правильно. Это был якорь в этом шторме ощущений.

Шаги задержались на мгновение у двери, и её сердце, казалось, остановилось. Затем они стали удаляться, затихая вдалеке по коридору.

Тишина, наступившая после, была оглушительной. Напряжение не спало, а превратилось в нечто иное — в электрическое, вибрирующее обещание. Он медленно убрал руку с её губ. Его собственное дыхание было тяжёлым и горячим у неё в волосах.

— Видишь? — прошептал он, и в его голосе снова зазвучала та самая, опасная усмешка. — Куда интереснее, когда есть шанс быть пойманными.

И прежде чем она успела что-то сказать или осмыслить, его руки снова пришли в движение. Но теперь уже не было места медлительности. Адреналин и вынужденное ожидание разожгли огонь до предела. Он резко развернул её к себе, и в полутьме его глаза горели, как у волка. Всё «смакование» было отброшено. Остался только голод. Их общий, неутолимый голод. И в этой пыльной, тёмной комнате, пахнущей секретами и стариной, они наконец позволили ему вырваться на свободу.

Его руки, уже не сдерживаемые осторожностью, стали твёрдыми и решительными. Он стянул с неё блузку резким, почти грубым движением, выворачивая тонкие рукава наизнанку. Ткань, ещё хранившая тепло её тела, бесшумно шлёпнулась на пыльный пол где-то рядом. Гермиона даже не успела содрогнуться от прохлады воздуха — потому что его пальцы уже скользнули по её спине, под тканью лифчика. Они не искали, не мялись — они знали, куда идти. Ловко, с одной уверенной попытки, он расстегнул крошечные крючки. Освобождение было мгновенным. Тонкие бретельки соскользнули с её плеч, и ткань, сдерживавшая грудь, ослабла.