Часть 9 (1/2)
Сложно оставаться в здравом уме, когда со всех сторон идёт давление, ещё сложнее — когда и поделиться не с кем. Иногда становится легче, если с кем-то поговорить о своих переживаниях, о том, что мучает, попросить даже совета, и не факт того, что ты последуешь или прислушаешься к этому совету. Но определённо станет легче от факта того, что просто с кем-то смог поделиться, вылить душу, открыть всю грязь в себе.
Но сложно, когда не с кем поговорить, и не потому что нет таких людей, кому бы ты смог довериться, нет. Сложно то, что эти люди есть, они тебя любят и переживают, готовы помочь… и, быть может, поэтому и не можешь им ничего рассказать? Быть может, это страх того, что из-за этого можешь лишиться этих людей? Что они отвернутся, и тогда ты точно останешься один, совсем один…
Серёжа не понимал людей, которые жили вроде счастливо, а потом уходили из жизни. Был у них в доме один сосед: жена, взрослые дети, машина и хорошая работа. Всё, казалось бы, было прекрасно, жили не плохо и не хорошо, ну чуть лучше других. Вот только в один из вечеров этот мужик сказал жене, что выйдет в гараж — покурить и поковыряться в машине… а потом жена пошла проведать его, так как его долго не было. Но вместо своего мужа увидела его мозги на стене и труп мужа. Сосед по всем непонятной причине просто застрелился.
Страшно было смотреть тогда на его жену, у женщины просто случилась истерика, и никто не понимал, что последовало этому… быть может, и его что-то страшное мучило ночами? Что-то, что не давало спать. То, что заставляло переживать это внутри, не в силах с кем-то поделиться…
Человеческий мозг, на самом деле, очень сложный орган, который сам по сути и назвал себя самым умным. Но порой он даёт сбои: у кого-то это проявляется в шизофрении, у кого-то в каких-то извращениях и тому подобном. Быть может, и у Серёжи он дал сбой под воздействием наркоты? А что тогда насчёт Дениса? Извращённая фантазия или просто маниакальная жестокость, желание унизить и сделать больно? Вот бы можно было прочесть чужие мысли… а с другой стороны, готов ли Серёжа к правде? Наверное, нет. Ему бы самому сейчас не сойти с ума.
Когда человеку слишком больно, мозг будто закрывает какие-то дверцы внутри, завешивает окна, приглушает свет. Память начинает рваться кусками, как старая плёнка: что-то помнишь чётко до трещин на потолке, а что-то проваливается в чёрную яму, и как ни тяни — не достанешь. Иногда он включает режим «меня тут нет», и ты вроде живёшь, ходишь, разговариваешь, а всё будто через мутное стекло, не с тобой. Это защита, чтобы не лопнуло внутри, чтобы человек не рассыпался прямо на месте.
Но бывает и наоборот: заслонки не срабатывают, всё лезет разом — запахи, звуки, картинки, и от этого хочется выть, бежать из собственной головы. Тогда мысли начинают жрать сами себя, крутятся по кругу, как заезженная кассета, и кажется, что ещё чуть-чуть — и что-то там, в черепе, окончательно треснет. Наверное, так люди и сходят с ума: не от одного удара, а от того, что мозг просто не смог спрятать то, что видеть нельзя.
И лучше бы у Серёжи он сработал в режиме «меня нет», чем в самопожирании, ведь тогда было бы намного проще. То, что до этого страшило в новостях, сейчас же словно было на фоне, в голове и свои ужасы показывали.
— …Ой, ужас-то какой, — покачивала мать головой, зажав ладонью рот, сидя рядом на диване.
— А я говорила, — воскликнула сидящая на кресле тётя Люба, что зашла на чай на «пять минут», — говорила! Вот шо они шастают по лесу, а, Мань?!
— Ой, Люба, ой ужас, что ж творится-то, а! — кивала Мария соседке, попивая, наверное, уже третью по счёту кружку чая.
— Машка, та я вот молчала-молчала, — переходя в режим «ультра звук», вскинув руки, от чего грудь тёти Любы, размера, наверное, девятого, вздымилась вверх, — но вот невозможно уже, а! — тут же чуть понизив голос и прищурив заговорщицки взгляд, добавила: — вот Светка-то, Светка-то, — указала пальцем куда-то в стену, — тоже вот шастает, да, забирает её каждый раз разная машина, как ни глянь, а!
— Люб, так вот она сама же зовёт, — переходя в режим «сплетни», воскликнула мать, громко ставя на стол кружку, — я же вижу, блять, она тоже там не святая!
— Туда-сюда, туда-сюда, ну вот как, а! — поджав руками свою безразмерную грудь, продолжила Люба, — и пошла и пошла, тьфу!
— А потом вот в лесу находят, ага, — закивала Мария, откусывая пирожок.
А Серёжа так и не понял, как разговор с криминальных новостей о девушке, которую нашли изнасилованной и мёртвой в лесу, перешёл о похождениях соседки тёти Светы. Но, увидев горящий и осуждающий взгляд матери на случай с несчастной девушкой, стало ещё хуже… Как-то сразу, автоматически, этот взгляд он переквалифицировал на себя. Ведь если она узнает… тоже так же и его осудит? Такие же грязные сплетни пойдут о нём? Нет, наверное, мать не станет так поступать, но вот сама-то она о семье такие сплетни не переживёт. Не сможет вынести, а Серёжа и не хотел проверять, «что если бы».
Восклики матери и соседки уже было невозможно слушать, а слова корреспондента доходили уже далёкими отголосками о парне, которого так же нашли в лесу, с вырезанными почками. Всё ушло на задний план, а в ушах слова матери о том, что несчастная сама виновата… может, это и есть так? Может, не прав Серёжа? Может, жертва сама во всём и виновата? Что некого винить, просто… что просто? В чём вина жертв? В том, что оказалась не в том месте и не в то время? Или, быть может, спровоцировали как-то? А Боря… он тоже спровоцировал как-то Серёжу? А Серёжа потом и Дениса? Но не припомнит Серёжа, чтобы как-то провоцировал Немца, не было такого… или же было?
Неделя больничного никак не пошла на пользу: если же физическое состояние стало лучше, то вот внутри… внутри сидел маленький мальчик, что рвал на себе волосы, забившись в угол белой комнаты, стены которой давили и давили, не давая вздохнуть. А два монстра, страх и совесть, буквально загнали в угол, страшно дыша в лицо, выпуская тяжёлый пар.
За эту неделю Генка звонил пару раз, но, благо, мать была на работе, а Варя в школе, так что не брать трубку было легче. Не было сил и желания говорить с другом, глупо? Может быть. А может, просто способ хоть как-то себя огородить и дать время прийти в себя.
Но стоило войти в кабинет, как друг тут же поднял голову с парты, встречая Серёжу хмурым взглядом. Конечно, Киса ожидал вопросов от друга, и претензий, и был даже готов к этому, но всё же как-то тяжело это… страшно. Чего бояться, казалось бы? Вот и он не знал, но страшно было. И когда Серёжа только успел стать таким трусом?
— Ну здра-а-асте, — протянул недовольно Гена, смотря на Серёжу, который закинул рюкзак на парту, тяжело опустившись на стул, — ну и?
— Здарова, — вздохнул Киса и даже попытался улыбнуться, но получилось так себе, — болел…
— Знаю, знаю… — задумчиво протянул друг, разглядывая товарища, — и чё, труба твоя молчит, тоже захворала? Или чё… — склонив голову к плечу, чем до жути напомнил своего брата, добавил: — провода перерезали?
— Та не, — дёрнув плечом, отмахнулся Киса, доставая учебники, — не слышал…
— Ага, — поджав губы, кивнул Гена, — сделаю вид, что поверил…
— О! Киса! — раздался удивлённый голос Пашки с порога кабинета, — живой?!
— Живой, — недоумённо кивнул Серёжа, — а чё мне не живым-то быть?!
Вроде всё привычно… но дурацкая паранойя не давала и вздоха сделать. Почему такое удивление у одноклассников? Причём не только у Паши, а и у других, что смотрели на него так, словно он из могилы вышел. Нет, ну не мог же Денис… нет! Он же обещал!
— Так это, — держа рюкзак за плечом и вальяжно заходя в класс, продолжил Паша, — мы ж думали, тебе в лесу почки вырезали!
— Чё?! — вылупившись на одноклассника, протянул Серёжа, зависнув с выражением лица, с которого хоть прям сейчас пиши карикатуру.
— Ой, да пиздёж это, ну а! — устало протянул Гена, — я же изначально сказал! И Варя вам одно и то же повторяла. Не он это был!
— Ну теперь вижу, — хмыкнул одноклассник, закинув рюкзак за парту.
— А мы реально думали, что это тебя нашли в лесу, — ухмыльнулась Вика, подперев подбородок ладонью.
— Вот и болей, блин, — буркнул Киса, покачивая головой.
— А вот трубу надо было брать, — обиженно вкинул Гена, на что Серёжа и не нашёл что ответить. Друг недолго будет обижаться, он скорее уже простил его, но всё же, возможно, он и прав…
Не стоит, наверное, прятаться от социума, но как… как жить-то? Тем более с учётом того, что он должен делать с Деном, который тут же появился у порога кабинета, от чего глотку словно скрутило страхом, не давая вздохнуть.
Немец же, увидев его, замер лишь на секунду, а на лице расцвела ехидная улыбка, от которой стало дурно. Если же до этого Серёжа думал, что сможет смело встретить его взгляд, не показывая страх, держаться достойно, то сейчас… сейчас это было почти нереально, почти на грани фантастики, от чего взгляд сам затравленно опустился на парту, а руки мелко задрожали.
— Ты чего? — раздался взволнованный голос Гены у уха.
— А? — дёрнувшись, спросил Серёжа, подняв взгляд на друга… а перед глазами медленно поплыло. Он бы и сам хотел знать, что с ним… стало необоснованно нереально страшно.
Сначала будто кто-то тихо перекрыл воздух, не резко, а медленно, как если ладонью к горлу прижали. Сердце же дёрнулось раз, другой и понеслось, гулко, в самые уши, так что даже голос Гены стал каким-то ватным. Ладони мгновенно стали мокрые и холодные, а пальцы словно чужие, не его, будто их подменили. В груди что-то сжалось в ком, тяжёлый, горячий, и этот ком начал расползаться вверх, к горлу, мешая вдохнуть. Мысли разлетелись, как тараканы от света: только что он сидел в классе, а уже будто провалился куда-то в узкий коридор, где стены близко-близко, и выхода нет.
Всё было слишком ярко, резкими вспышками, лица одноклассников страшно вытянулись и поплыли, а улыбка Немца разрослась до какой-то уродливой маски. Серёже показалось, что если он сейчас вдохнёт глубже, то внутри что-то лопнет, и он просто рассыплется прямо тут, между партой и стулом. Желание вскочить, выбежать, содрать с себя кожу, лишь бы это ощущение ушло, было на столько ощутимым, но ноги стали ватные, а в висках стучало, будто кто-то молотком бил изнутри, в голове же крутилась одна тупая мысль: «сейчас случится что-то страшное, прямо сейчас». И он не понимал — что именно, но был уверен, что не переживёт этого. Хотел позвать Генку, но язык не слушался, вместо слов выходил какой-то хрип. Мир сузился до одной точки — до ехидной улыбки у двери и до собственного, бешеного, чужого сердца, которое будто решило его добить.
— Эй… Серый… — голос друга доносился словно через вату, а его руки, что тормошили плечо, будто трогали через толстый бетон… Кто бетон? Он или руки Гены? Ничего не понятно, а тошнота подкралась к горлу, и, всё же найдя последние силы в себе, Киса вскочил с парты и выбежал из класса, не замечая удивлённые взгляды одноклассников.
В ушах сильно звенело, а в спину словно дышал кто-то, словно… смерть? Что с ним? Точно крыша поехала, не иначе. И что потом? Так же застрелиться, как сосед, или в дурку увезут? Почему так глупо страшно? Что, блять, с ним происходит?
Холодная вода, которую он плеснул себе в лицо из крана, привела более-менее мысли в порядок… Как он оказался в туалете? Ничего не помнит… что теперь? Провалы в памяти? Что он сделал со своей жизнью? И что теперь… что теперь делать? Вот бы можно было, как листок черновика, вырвать свою жизнь, скомкать и выкинуть, и начать всё с чистого листа. Без этих страхов, без переживаний того, что было и что перенёс… наверное, так и приходят к самоубийству?
— …Ты как? — голос Гены, что раздался за спиной, привёл в себя, от чего Серёжа нервно опустил голову, не замечая того, что дрожит.
— Я… всё хорошо, да, — кивнул Киса скорее сам себе, чем другу, и закрыл кран, — хорошо…