Часть 6 (1/2)

Арон Стерлинг.

Я существую.

Это самое точное слово. Я не живу, не чувствую, не участвую. Я просто занимаю место в пространстве, перемещая свое тело из точки А в точку Б.

Прошла неделя. Семь дней, похожих на серую, мутную воду, в которой я тону, но никак не могу коснуться дна.

Лео не было.

Его парта пуста. Его шкафчик закрыт. В столовой нет его громкого смеха, от которого у меня обычно болела голова, а теперь... теперь без этого шума тишина стала невыносимой. Она звенела. Она давила на перепонки.

Без него школа превратилась в черно-белое кино. Я ходил по коридорам, и мне казалось, что я — привидение. Никто меня не видит. Никто меня не знает. Все видят «Стерлинга», капитана, отличника. Но никто не видит *меня*.

Только он видел.

И он исчез.

— Арон?

Голос директора Хейса выдернул меня из ваты.

Я сидел в его кабинете. Здесь пахло старыми книгами и дешевым кофе. И еще жалостью. Этот запах был самым сильным — сладковатый, липкий запах сочувствия, от которого меня мутило.

— Арон, я позвал тебя, потому что... — Хейс снял очки и потер глаза. Он выглядел уставшим. — Мы оба видим, что происходит. Твои оценки. Твое присутствие. Ты здесь, но тебя нет.

Я смотрел на пылинки, танцующие в луче света. Они были свободными.

— Я знаю твоего отца, — голос директора стал тише, доверительнее. — Я знаю, какой он человек. Я знаю, что он требует невозможного. И поверь мне, последнее, чего я хочу — это звонить ему и говорить, что ты не справляешься.

Я перевел взгляд на него. Хейс боялся. Он боялся Ричарда Стерлинга так же, как и я. Мы были союзниками поневоле. Два кролика, обсуждающие волка.

— У тебя мало времени, Арон, — сказал он мягко. — Экзамены. Полуфинал. Если ты завалишь семестр, я не смогу тебя прикрыть. Даже ради репутации школы. Я даю тебе неделю. Соберись. Пожалуйста.

— Я понял, — мой голос прозвучал глухо, словно из-под воды. — Спасибо.

Я вышел из кабинета.

В коридоре было пусто. Звонок уже прозвенел.

Я прислонился спиной к прохладной стене и закрыл глаза. Хейс дал мне отсрочку. Он не позвонил. Я мог дышать. Еще неделю я мог дышать.

Телефон в кармане джинсов завибрировал.

Один раз.

Короткий, злой импульс.

Сердце пропустило удар. Я знал, кто это. Инстинкт, вбитый в подкорку годами страха, не ошибался.

Я достал телефон. Экран вспыхнул.

*Отец: «Жду дома. Сейчас. Нам нужно поговорить».*

Мир качнулся.

Пол ушел из-под ног. Хейс не позвонил, но отец узнал. Он всегда узнает. Он как радиация — проникает везде, и от него не спрятаться за свинцовыми стенами.

Это был не разговор об оценках. Тон сообщения был другим. Это был приказ явится на казнь.

Я шел к парковке, и мне хотелось, чтобы этот коридор никогда не кончался. Мне хотелось исчезнуть. Раствориться. Стать настоящим призраком.

Лео не было. Мне не за кого было спрятаться.

***

Дом встретил меня тишиной.

Не спокойной тишиной библиотеки, а тяжелой, мертвой тишиной склепа. Здесь даже воздух был другим — холодным, стерильным, профильтрованным.

Я вошел в гостиную.

Отец сидел в кресле. Он не читал газету. Он не смотрел телевизор.

Он сидел и смотрел на пустой экран выключенной плазмы, в котором отражалось его собственное лицо.

— Я дома, — сказал я.

Он медленно повернул голову.

Его лицо было спокойным. Пугающе спокойным. Так выглядит хирург перед тем, как отрезать гангренозную конечность.

— Садись.

Я сел на край дивана. Руки лежали на коленях, ладонями вниз, словно я пытался удержать себя от падения. Кожа обивки была холодной, скользкой, дорогой. Она не грела. В этом доме ничто не грело.

Отец говорил.

Его голос заполнял комнату, ровный, монотонный, тяжелый, как удары молотка по крышке гроба. Он не кричал. Ричард Стерлинг никогда не кричал — он вскрывал скальпелем.

— ...твое поведение недопустимо. Ты не просто снизил показатели. Ты опозорил фамилию. Драка в баре? Пьянство? Ты думаешь, я не знаю, с кем ты связался?

Слова пролетали мимо меня, не задевая. Они были пустым звуком, белым шумом.

Я смотрел на носки своих ботинок и думал о Лео.

Где он? Почему его нет?

Прошла неделя. Семь дней пустоты. Его парта была пустой, как выбитый зуб. Он исчез, растворился, как дым от той самокрутки. Он бросил меня.

Так же, как Гвен.

Так же, как мама.

— ...ты становишься неуправляемым, Арон. Ты слаб. Ты позволяешь эмоциям и дурному влиянию разрушать то, что я строил годами...

*Мама.*

Я вспомнил её глаза. Стеклянные. Пустые. Вспомнил бутылку на полу.

Почему они все уходят? Почему каждый, к кому я привязываюсь, либо умирает, либо сбегает, либо превращается в тень?

Может, она была права?

*«Ты — вирус, Арон».*

— ...я забираю машину. Я забираю телефон. Ты будешь под домашним арестом, пока не научишься...

— Почему я виноват во всём? — прошептал я.

Слова сорвались с губ сами собой. Тихо. Едва слышно. Как выдох.

Отец замолчал на полуслове. Это было похоже на сбой программы.

— Что? — переспросил он. В его голосе было не удивление, а холодное раздражение, как будто я прервал важную трансляцию.

Я моргнул.

Я понял, что сказал это вслух. И плотину прорвало.

Я не поднимал головы. Я смотрел в пол, и меня трясло.

— Почему я виновен? — мой голос дрожал, ломаясь на каждом слове. — Почему я виноват в нашей семье? Почему я виноват в смерти матери?

Слезы потекли по щекам — горячие, унизительные, неудержимые. Я не вытирал их.

— Почему она сказала, что я виноват? Что я — проблема? Почему ты всегда просишь от меня того, что я не в силах дать? Почему все меня бросают? Лео, Гвен, мама... все уходят.

Я вцепился пальцами в собственные колени так, что ногти впились в ткань брюк.

— Почему даже сейчас я думаю, что вы все правы? Почему я такой, отец? Почему?

Отец молчал. В комнате повисла мертвая, ватная тишина, в которой был слышен только мой рваный, всхлипывающий вдох.

— Почему я хочу того, что невозможно? — продолжал я, и это был уже не разговор, это был поток гноя из вскрытой раны. — Я не знаю почему. Если ты так считаешь... что я должен быть каким-то другим... Я не умею жить так, как ты хочешь. Я не умею быть твоим проектом.

Меня колотило. Воздуха не хватало.

— Я не умею любить. Я не умею жить. Я даже веселиться не умею, я как мертвый, понимаешь? Моя жизнь была вокруг вас. Вы ломали меня, склеивали, опять ломали, перекраивали... Что, блядь, вам нужно? Кем я стал? Кем мне нужно быть, чтобы вы перестали смотреть на меня как на брак?

Я захлебывался словами.

— Я не могу больше притворяться. Я устал носить эту маску. Я не знаю... я просто... я не знаю.

Слеза капнула на дорогую кожу дивана. Темное пятно.

— Извините, — прошептал я.

Я встал.

Я не посмотрел на него. Я не мог видеть его лицо. Я боялся увидеть там отвращение. Или страх. Или то самое холодное понимание, с которым врачи подписывают приговор.

Я вышел из кабинета, шатаясь, как пьяный.

Я не знал, что он думал. Я не знал, смотрел ли он мне в спину.

Но я знал одно: я только что подписал себе приговор.

Я вывалил на него всё. Всю свою черноту. Всю свою поломку.

Зная Ричарда Стерлинга, зная историю с мамой... он не оставит это так.

Он решит, что я такой же. Что я бракованный. Что ген безумия проснулся.

*Дурка.*

Это слово вспыхнуло в голове красным сигналом.

Он отдаст меня в клинику. Чтобы спрятать позор. Чтобы «вылечить» вирус. Потому что он до смерти боится, что я закончу так же, как она. В кресле. С пустыми глазами.

Я шел по коридору своего дома, но чувствовал себя так, словно иду по эшафоту.

***

Крыша спортзала была единственным местом, где воздух не пах школьным мелом и страхом перед будущим. Здесь пахло гудроном, нагретым за день, и остывающим бетоном.

Я сидел на самом краю, свесив ноги в пустоту, и смотрел, как небо истекает кровью. Закат был красивым — неестественно, болезненно красивым. Фиолетовые и багровые полосы разрезали горизонт, словно скальпелем по живой плоти.

Я знал, что это дерьмо когда-нибудь закончится. Школа закончится. Отец... когда-нибудь его власть тоже закончится.

Но Лео не было.

Его исчезновение было загадкой, которую я не мог решить. Он просто испарился. Словно его никогда и не существовало, словно он был моей галлюцинацией, вызванной стрессом и одиночеством.

Мысли в голове крутились тяжелыми жерновами.

*Где он?*

Может, у него проблемы с той бандой? С Лиамом? Может, он лежит где-то в канаве, как тот парень, о котором он рассказывал?

*«Я завяжу с продажей»*, — говорил он. Но улица не отпускает тех, кого уже пометила.

Я смотрел на темнеющую воду вдалеке — отблеск городского озера — и меня накрыло.

Почему именно сейчас?

Память, жестокая и безжалостная, швырнула меня в тот день. День на озере. Самый худший день в моей жизни. День, когда мама оставила меня одного на пирсе, сказав ждать, и ушла в воду. Она вернулась тогда, да. Но то чувство — чувство тотального, ледяного одиночества, когда ты понимаешь, что тебя бросили — оно осталось.

Она оставила меня с этой болью.

И Лео... Лео делал то же самое.

Он уходил. Молча. Без объяснений. Оставляя меня одного в этом золотом аквариуме.

Я вытер глаза ладонью. Жест был резким, злым.

Мне нужно было знать.

Я достал телефон. Пальцы дрожали, когда я набирал номер.

Гудок.

Долгий, тягучий, как вой сирены.

Второй.

Третий.

Я почти сбросил, уверенный, что он не ответит, что он выбросил сим-карту, что он мертв.