«Там, где не должно болеть» (1/2)

Дождь бил в стекло.Ночь была тише, чем обычно. Даже часы, казалось, не тикали — будто уважали тишину того, кто считает потери, а не минуты.Юнги сидел один. Бокал был наполовину пуст.Как и он сам.Он не смотрел на город — он смотрел внутрь себя.

— Он был глупый, — сказал он в пустоту. — Всегда лез туда, где опасно.Смеялся, когда надо было бояться.Шутил, когда я хотел кричать.Он усмехнулся. Горько.Сглотнул.

— А я... я молчал.Я всегда молчал.Даже когда он впервые сказал:

”Ты — мой дом.”

— Я не ответил.

Просто посмотрел.Я думал, что если промолчу — сохраню его.Если не назову это любовью, то и смерть её не заберёт.

Он опустил голову. Сжал стакан пальцами.

— А потом... потом была зима.Мороз. Ветер.И он не пришёл.Первый раз за всё время.Не позвонил.Не написал.Не вернулся.Он выдохнул.Глубоко. Слишком.

— Я нашёл его через два дня.

Глаза открыты.Улыбка... всё ещё на лице.Словно он ушёл посреди шутки.Пальцы Юнги дрожали. Он не вытирал слёзы. Просто позволял им стекать — медленно, как воспоминания, от которых нельзя укрыться.

— А потом я закрылся.

Заперся.Я убрал все его вещи.Я стер фото.Я перестал спать.И жить.

Пауза. Он медленно допил.

— С тех пор я стал тем, кто не любит.Тем, кто предупреждает.Тем, кто убивает до того, как больно.Он посмотрел на свою ладонь.Такая же, как тогда.Холодная. Тихая.

— А теперь я смотрю на тебя, Чонгук.

На тебя и на этого светлого мальчишку с глазами, полными ярости и честности.

— И я боюсь.

Потому что ты думаешь, что держишь всё под контролем.А я знаю, как умирают те, кто слишком поздно говорит ”останься”.Юнги встал. Поставил пустой бокал.И перед тем как уйти, бросил в темноту, уже почти шёпотом:

— Прости. Я не смог его спасти.Но, может, хоть тебя спасу.Если ты позволишь.

Юнги закрыл дверь за собой и выдохнул в темноту.Квартира была пуста.Пустота — его стихия. В ней он не обязан быть сильным.Он прошёл в кухню. Прислонился к стене.Закрыл глаза.И вдруг…Тихий, едва слышный стук в дверь.Раз. Два. Пауза.Юнги не открыл сразу.Он не ждал никого.Но кто-то не ушёл.Он приоткрыл.На пороге стоял Хосок.В тёплой куртке, с запотевшими очками, с привычной полуулыбкой — и с глазами, в которых не было ни лёгкости, ни иронии. Только тишина. Глубокая, понимающая.

— Ты долго не отвечал, — сказал он тихо. — Я…

Он пожал плечами.