Часть 4. Советы по разрушению стен и совести (2/2)

— Здесь кто-то... спит, — сказал он. — Под нами.

А затем случилось то, что перевернуло не только миссию, но и всю дальнейшую судьбу каждого из нас. Секунда. Другая. И — вздох земли. Почва содрогнулась. Потом — с шорохом, с мерзким хрустом из-под земли вылезло нечто... титан. Большой, с отвратительно широким ртом и с глазами — такими пустыми, как отчёт о бесконечных потерях с фронта. Он тянулся вслепую, но уже знал, что рядом — мясо.

Райнер застыл, титан уже потянул к нему свою огромную и мерзкую руку. Но Марсель, как и подобает достойному командиру, не растерялся — мгновенно, без сомнений — рванул вперёд, схватил его за ремень и оттолкнул.

— Беги!

Я не сразу поняла, что происходит. Просто звук — хруст, а потом крик. Не Марселя, а мой. С такой порцией обсценной лексики, что вряд ли я так ругалась когда-либо ранее. Марсель исчез во рту титана, как исчезает письмо в камине.

— МАРСЕЛЬ! — завопил Бертольд.

Энни упала с лошади, я держала её, пока она билась в моих руках, как обожжённая, но всё это было бесполезно и беспомощно. А Райнер… Райнер стоял неподвижно, как статуя.

Мы спрятались в роще, я даже не помню, как мы там оказались. Вся картинка вокруг размывалась, как аура перед мигренью, пульс бил по вискам, давление подскакивало. И знаете, что я вам скажу? Встреча с таким титаном — это тебе не на фронте в людишек из винтовки стрелять. И уж тем более не с воздуха открывать атаку по вражеским точкам.

Мы вообще ничего не могли сделать. Осознание собственной беспомощности деморализует хуже трусости. Последняя хотя бы обусловлена твоими инстинктами. А тут... Мы добежали до леса: кто-то задыхался, кто-то молчал, я же курила, пытаясь сдержать дрожь в руках. Энни сидела, прижавшись спиной к дереву, на коленях ссадины, губы в крови.

— Надо… вернуться… — прошептал Бертольд.

— Вернуться? — я посмотрела на него. — И что? Рассказать, что мы просрали командира через час с начала миссии?

— Нам нужен план, — добавил он. — Мы не справимся без Марселя…

— Господи, вот ты можешь справиться без туалетной бумаги? — огрызнулась я. — А люди веками до тебя справлялись.

Он отвёл глаза.

— Райнер? — я обернулась к нему.

Он молчал. Лицо — белое, как мел. Только губы шевельнулись:

— Мы продолжим, — сказал он так, будто смерть их командира была обязательной частью маршрута.

Энни уставилась на него:

— Что? — тихо сказала она.

Райнер медленно повернулся к ней, но не сразу, будто его шея задеревенела.

— Мы не можем вернуться. Мы должны выполнить задание.

И тогда она пошла на него. Я услышала хруст её костяшек по челюсти Райнера. Его голова резко дернулась вбок, кровь брызнула на ворот куртки, и он даже не успел закрыть рот. Браун отшатнулся — она снова ударила. Хотя нет, Энни скорее нанесла ему серию безжалостных ударов: в живот, в грудь, а потом коленом в бедро. Он упал.

— Ты должен?! — прорычала она, уже сверху, оседлав его. Глаза бешеные, губы в крови — его или своей, уже не важно. — Ты, сраный лжец, должен?! Ты, из-за кого он сдох, — должен?!

Райнер захрипел, но не защищался. Просто лежал и смотрел на неё, терпел все удары, которые Энни наносила ему без какой-либо жалости и уважения к его громким словам.

— Ты стоял и пялился! — продолжала Энни. — А он тебя спас! Тебя! Ты даже не хотел быть здесь! Ты нытик! Сраный позор, а не воин!

Мы — я и Бертольд — застыли. Просто наблюдали за тем, как Энни бьёт Райнера кулаками по лицу, снова и снова. А он хрипит её имя, как молитву.

— Энни... мы не можем... — пробормотал он, со сбитым голосом, с выбитым зубом, с чем-то сломанным в нём самом.

— Хочешь быть лидером? — прошипела она. — Тогда встань. Встань, Райнер, и веди нас к следующей цели. Я посмотрю, кого из нас сожрут следующего.

Он поднялся, но что-то в нём изменилось, сломалось. Райнер уже не был тем парнишкой, который отплывал из марлийского порта. Весь в грязи, с разбитым лицом, с пустым взглядом. Он выпрямился, и тогда я поняла, что Райнер Браун... исчез. Тот, настоящий мальчишка, которого мы знали. Его больше не было. В нём родилось что-то другое. Но лидер ли? Фанатик? Марионетка собственной расколотой личности?

Сейчас вспоминаю всё это и думаю: а если бы Энни добила его тогда — было бы лучше? Если бы отрезала ему голову, чтобы он не смог регенерировать — спаслись бы все те, кого мы убили?

***

До стены мы добрались к полудню того же дня. Энни двигалась почти на автомате. Райнер сидел на плече её титанической формы с таким лицом, будто ему ампутировали совесть. Бертольд выглядел затравленным подростком, впрочем, таким он и являлся. Тем не менее, тот послушно сидел на руке Энни Леонхарт. А я наблюдала за ними.

Энни замедлилась. Стало понятно, что трансформация отняла все её силы, поэтому она поставила нас на землю и вылезла из тела Женской особи.

— Я не смогу, — прошептала она. — У меня нет сил.

Райнер подошёл к ней.

— Отдыхай. Значит, моя очередь.

Она посмотрела на него с недоверием, но покорно кивнула. Он обратился в Бронированного и двинулся к стене, по пути аккуратно захватив Бертольда. Я же осталась с Энни.

Райнер замер в заданной точке, бросил короткий взгляд на Бертольда — тот нервно сглотнул, кивнул едва заметно, подтверждая то, что уже нельзя было остановить. И в следующую секунду всё вокруг взорвалось: ослепляющий свет, гулкий звук и ударная волна, которая сметала всё на своём пути, — Бертольд трансформировался.

Я рухнула вперёд, инстинктивно зажимая уши ладонями. Пыль взметнулась стеной, вязкой и слепящей, как сама смерть. Мир трещал по швам, воздух стал воплем, пронизывающим до костей. А затем — повисла тишина: короткая, оглушающая, слишком абсолютная, чтобы после неё осталось хоть что-то от прежнего «до».

Когда он ударил, мир будто обречённо выдохнул. Из пустоты, как кара или приговор, взметнулось тело Колоссального титана — пульсирующее, огромное, неестественно вытянутое, возвышающееся над стеной, словно иллюзия надежды. Камень стены застонал, и её часть звякнула, прежде чем рассыпаться.

Я лежала за укрытием, щекой вдавившись в холодный камень, и в голове стучала одна единственная мысль: «Берти, сукин ты сын. Ты реально это сделал. Ты, трясущийся заика, с глазами как у напуганной собаки, сделал это. Разорвал город, людей... и даже не дрогнул».

А потом — начался ад.

Титаны приближались. Медленно, неуклюже, с каким-то жалким величием, как у голодных богов, давно забытых и потому озлобленных. Голые, белёсые, с вывернутыми суставами, с лицами, на которых не было ни злобы, ни мысли — только неутолимая жажда.

Райнер титанической рукой дал понять: «Наверх!» — а затем он сгрёб нас троих — меня, Энни и Бертольда в их человеческом виде — в охапку и оставил на вершине стены городка. Кирпичная пыль резала лёгкие, булыжники сыпались. Я смотрела на Райнера и не знала, кто он теперь: солдат? Безумец? Мальчишка, запутавшийся в своей маске? Он встретился со мной взглядом и я поняла: «Если не вернусь, скажи Зику, что я пытался». Я кивнула. Мне нечего было ему сказать.

Его тело прыгнуло вниз, за чем последовал новый взрыв. Райнер бежал через улицы, сотрясая воздух, дома, людей. Вокруг царил настоящий хаос. Мне сложно это вспоминать, но иногда кажется, что я до сих пор слышу, как кричат люди, а ноздри иногда трогает фантомный запах кирпичной пыли и смерти. Мы видели, как он пробил ворота в стену Мария. Одним рывком он открыл путь чудовищам. И тогда я поняла: Райнер и Бертольд не просто пробили стены, но в каждый дом, на каждую улицу и в каждую душу они пустили такую кромешную тьму и столько горя, которое по плечу далеко не каждому. Вряд ли мы тогда думали о том, что нам самим скоро придётся в этом жить...

— Мы… это сделали, — сказал Бертольд почти шёпотом.

— Угу, — только и смогла из себя выдавить я. — Сделали.

Он опустил голову.

— Ты думаешь, нас простят?

— Я думаю, тут не прощают. Тут нахрен убивают за такое.

Уже за Стеной Роза к нам присоединился Райнер. Он был в человеческом облике, весь в грязи, с оцарапанными руками и лицом, впрочем, тут так выглядели почти все. Позже нас четверых оформили как беженцев: втиснули в серую очередь с бумажками, вцепили в запястье номер, сунули в руки хлеб, от которого пахло бессилием.

Я же думала о том, что главное не моргнуть, когда начнут спрашивать: «А где вы были, когда всё началось?».