Часть 2. Джой: как не стать чудовищем и всё равно им стать (1/2)

Мёртвых не считают. Это всё равно, что разбить кружку, склеить осколки и надеется, что она будет служить вам верой и правдой дальше. Пиздёжь.

Но в ту ночь, семь лет назад, я знала: мёртвых было не меньше тридцати. Одни лежали с вывалившимися кишками, других я узнавала лишь по сапогам: головы у них уже не было. Один лежал, переломленный пополам, как сухая ветка.Я даже не заметила, как оказалась среди этого ада — среди вони гари, развороченных животов и мясных кусков, которые ещё утром были нашими солдатами. Мы держали линию обороны, пока сверху не обрушился вой сирен и свист падающих снарядов. Земля тряслась так, что я упала навзничь, воздух рвался белым светом, и казалось, что сам мир трещит по швам.

Теперь весь этот кошмар затвердевал на коже и под ногтями. Но я продолжала идти сквозь вонь гари и дерьма, сквозь трупный холод, стянутый в мешки из плоти. Скорее всего у меня была контузия, но тогда этому никто бы не придал никакого значения. Это же война. Моди, белая, как мел, ползла за мной следом. На её щеках виднелись пятна рвоты, в руке всё ещё болталась ампула с морфием, так и не дотянутая до вены уже мёртвого солдата, которого она пыталась спасти. Форма Мод была забрызгана кровью.

Мы потеряли связь с отрядом. Радио бесполезно хрипело, вызывая у меня только раздражение. Вокруг нас хватало звуков. Это была целая симфония поля боя, в котором нет места ни романтики, ни прекрасному, ни, сука, детям: где-то вдалеке что-то грохнуло, кто-то плакал, кто-то звал мать. Я уже не различала — свои или чужие. Просто шла молча. Я никогда не плакала. Это не работало во мне. Я видела, как умирали друзья из училища, как умирали враги, по которым я сама открывала пулемётные очереди. И — ничего. Тогда не плакала. И теперь — тоже. Ещё один производственный брак Джой Уитакер. Жаль, что производители: один — мёртв, а второму — тупо похер на меня.

— Мы ошиблись с направлением, — прохрипела Моди. — Там был южный фланг… мы должны были…

— Молчи, — сказала я. Возможно прозвучало грубо, но мне хотелось, чтобы... тишина хоть где-то осталась.

Мы выкарабкались из низины, усеянной телами. Дым начал рассеиваться, и я увидела небо. Не серое или голубое, а настоящее — небо войны. Хотя это больше напоминает чувство, чем картинку. Вроде надежды, но слишком далекой, чтобы коснуться. В небе бомбардировщики шли клином — тяжёлые, чёрные, с брюхами, полными смерти. Они летели, а моё сердце сбилось на два удара. В этом было нечто величественное. Сброс — в правом секторе. Пять точек. Три попадания.

Сначала над полем битвы разлился гул, от которого завибрировали барабанные перепонки. Потом вспышка, да такая, что пришлось зажмуриться, затем — воронка. И только тогда — медленно оседающий дым. Красиво и жутко одновременно. Как смерть, записанная в замедленном темпе. И в тот миг я поняла: я хочу туда. Мне было тринадцать, и я впервые ощутила, что хочу оказаться в самой середине пекла. Не в учебном дворе с деревянными болванами, а там, где всё решает скорость и холодная точность. На земле валялись кишки и рвота, поэтому моё сердце потянулась к небу, где смерть подчиняется тебе, а не ты трусливо ждёшь, пока она махнёт косой над твоей головой.

— Я стану пилотом, — мне показалось, что я сказала это про себя, но вышло, что вслух.

Моди ничего не ответила. Она всё ещё ползала в грязи, пытаясь перевязать мёртвого.

Мы добрались до деревни — или того, что от неё осталось. И вдруг... земля дрогнула. Я услышала шаги, но такие, что можно было спутать с землетрясением или новой воздушной атакой. Конечно я знала, кому они принадлежат.

Он был здесь.

Он — в смысле Зик. Но не тот, что с сигаретой и громкими словечками, а тот, второй. Звероподобный. Он вышел из-за горного хребта, как оживший ночной кошмар. И начал кидать камни. Одни размером с грузовик, другие — с кусками арматуры. Камни летели в танки, в пулемётные точки, в стены, в опорные пункты и в ещё живые тела солдат нашего противника.

Этот своеобразный огонь летел и в лес, где по данным марлийцев сидели снайперы Восточной коалиции. Зик швырял булыжники, и за каждым броском следовала неминуемая смерть. Один пролетел в двадцати метрах от нас. Разнёс дерево — и того, кто за ним прятался. Туловище улетело, а голова осталась. Моди вырвало. Она схватилась за голову, и я слышала, как внутри неё всё рвётся. Ещё один — в трёх метрах от меня. Зик метнул грузовик. Он не просто взорвался, он разлетелся, как мясо под ножом.

Моди кричала. Я — нет. Во мне была только пустота. Стальная, звенящая.

Он бросал, как будто мстил лично. Его тело, а точнее Звероподобного титана, двигалось как боевой механизм. Как нечто, в чём больше нет человека. И вдруг — он замер, посмотрев вниз — туда, где я стояла.

Его взгляд прожигал. Он видел меня. Не просто «кого-то». Меня. Я не была до конца уверена, узнал ли — всё-таки чужая кровь на форме, грязь на лице, но глаз не отвела. Он кивнул. Наверное в этот момент, среди разорванных тел и запаха пороха, я поняла, что Зик Йегер окончательно выбрал меня. И вдруг стало... спокойнее. Словно теперь у меня есть защита... семнадцать метров высотой.

Бой не прекращался, но и мы продолжали двигаться. Я — с винтовкой наперевес, а Моди — с ампулами, бинтами и рвотой на шее. Где-то в пекле, между линиями, кто-то кричал, кто-то умирал, кто-то уже не чувствовал боли. Я шла мимо. В голове и мысли не было, чтобы остановиться или дать себе передышку.

— Уйди, если не можешь, — сказала я Моди, которая не переставала проявлять свои эмоции. — Или сдохни. Но только, сука, не мешай.

Она всхлипнула. Ещё один прощальный раз — и больше ни звука, а я продолжила идти вперёд. В животе словно был узел. В ногах — холод. В руках — автомат, который казался игрушкой.

И тут левее, в слепой зоне, которую я почти прозевала, движение. Я рефлекторно присела, почувствовав, как мокрая ткань прилипла к коленям, затем подала Моди резкий, короткий жест: «Не шевелись». Она застыла, как окаменевшая, только дыхание всё ещё билось в горле.

Я прищурилась.

У радиовышки — фигура. Подросток. Мой ровесник или даже младше. Тонкая шея торчала из-под фуражки, винтовка дрожала в руках. Он не целился, просто держал её, как держатся за перила, когда мир уходит из-под ног.

Предохранитель был на месте. Он не был готов стрелять. Он даже не заметил меня. Ещё нет.

Именно поэтому я выстрелила первой. Пуля вошла в плечо — мясо отпрянуло. Вторая — в бедро, чуть выше колена. Он захрипел, осел, как тряпичная кукла, и упал на бок. Его винтовка скатилась в пыль. Он пытался ползти, но тело не слушалось.

Он лежал, глядя вверх, когда я подошла. В глазах — животный страх и что-то детское, несоразмерное этому аду. Губы шевелились. Мальчишка что-то пытался сказать. Может, звал маму. Может, молился. Я присела рядом, глядя ему в лицо, совсем близко, я ощутила жар, поднимавшийся от его крови. Он пах металлом и страхом.

— Прости, — сказала я.

Парень всё ещё дышал, хрипло, с бульканьем, будто лёгкие наполнились болотом. Понимал ли он, что я сказала? Бог его знает. Я склонилась над ним, медленно, будто над спящим братом, стянула с пояса гранату. Чека выдернулась с сухим металлическим щелчком и я бросила её в сторону вышки.

Через секунду — грохот, вспышка. Радиомачта загорелась, а я пошла обратно. Моди подняла на меня глаза:

— Что это было? — спросила она.

— Так мы с тобой подаём сигнал. Что здесь остался кто-то живой и… умный.

Когда нас нашли, капитан Борман подошёл первым. У него было лицо человека, который видел смерть. Много раз. И всё ещё сам не умер.

— Кто подорвал вражескую вышку? — спросил он.

— Я, — ответ чётко слетел с моих губ. — Подстрелила противника и сняла с пояса гранату.

— Почему не подожгла сигналку?

— А вы бы увидели её в этом аду? — но потом я сбавила тон. — К тому же, меня ей не снарядили. Я использовала, что было. Работает, как видите.

Он кивнул. Потом указал на Моди.

— А она?

— Мод Дитрих. Полевая медсестра. Спасала раненых.

Он хмыкнул. Смотрел прямо в меня. Мне показалось, что в его взгляде зарождалось что-то вроде уважения.

— Имя?

— Джой Уитакер.

— Не забуду, — сказал он и развернулся, чтобы уйти.

Я медлила буквально секунду, а потом кинулась за командиром.

— Капитан Борман! Сэр, когда мы вернёмся, дайте рекомендации в лётное подразделение. Пожалуйста…

Сначала он опешил, но потом на его губах мелькнула тень довольной улыбки.

— Хочешь в небо, Уитакер?

— Да, сэр. Мочить ублюдков с воздуха.

Он рассмеялся.

— Будет тебе небо, — ответил он и скрылся в рядах наших выживших.

Так начался мой путь к званию пилота. И так же — моя слава. И не только среди солдат Марлии, но и в рядах сопротивления, которым сейчас командует Зик Йегер.

Именно после того боя Моди Дитрих окончательно решила: больше никаких бинтов, криков, вырванных кишок на ладонях и глаз, застекленевших от боли. Она больше не будет полевой медсестрой. И врачом — тоже. Так она оказалась в исследовательском центре при военном ведомстве — среди графиков и пробирок, на безопасной дистанции от крови, которая так и не смылась с её воспоминаний.

Моди изменилась. Но так было со всеми, кто прошёл тот же путь, что и мы. Война либо выжигает из тебя всё человеческое, либо превращает в ходячий труп, либо лепит монстра — с агрессией в горле и бутылкой в руке. Узнаёте, да?

Я глушила себя спиртом. А Моди… чёрт её знает. Я всегда подозревала, что она на опиатах, но не спрашивала. У нас был негласный пакт: она ругала меня за пьянство — я позволяла. Потому что это был наш способ держаться. Потому что, будь мы поодиночке, нас давно бы снесло к чёртовой матери. А так — мы хотя бы тонули, но вдвоём.

***Нам было по шестнадцать, когда мы с Зиком спустились в подвал старого книжного. На витрине всё ещё пылились экземпляры «Идеологии фронта», «Истории великих войн» и какого-то затертого любовного романа с облезлой розовой обложкой. Каждая ступенька под ногами скрипела, будто чья-то старая кость. В воздухе стоял запах пыли, масляной краски и чего-то тревожного — не явного, но липкого, как страх перед рентгеном: ты молчишь, а тебя всё равно раздевают.

— Ты уверена? — спросил Зик, не оборачиваясь.

— Если бы нет — я бы давно сбежала, — ответила я.

Он кивнул. Я не услышала от него что-то вроде: «ты не представляешь, во что ввязываешься». Зик не был тем, кто уговаривает. Он просто открывал дверь, а дальше ты сама решаешь — войдёшь или сбежишь.

Внутри было тесно и низко. Свет падал от ламп, которые, казалось, висели здесь со времён самой первой войны. Люди — разношёрстные: кто в форме без опознавательных знаков, кто в поношенных свитерах, кто в медицинских халатах. Здесь не служили. Здесь работали. Ну, или умирали. А может и всё сразу, в зависимости от того, насколько ты везучий или насколько пуст твой карман.

Зика узнали сразу. Люди расступились перед ним, как вода перед одним известным святым. И тогда от стены, с ржавого стула, поднялся парень постарше. С разбитой губой и взглядом собаки, которую пинали часто и слишком долго.

— Эй, Йегер. А это кто с тобой? — он кивнул на меня. — Она что, из лётного корпуса?

— Это Джой, — ответил Зик. Голос у него был ровный. — И да, это она на восточном фронте подорвала радиовышку гранатой.

— …отнятой у противника, — уточнила я. — Потому что сигнальных ракет мне... не выдали.

Над нами повисла тишина. А потом — короткий, резкий смех. Пару человек переглянулись. Девушка с короткими чёрными волосами вскинула бровь:

— Так это была ты? Серьёзно?

— Да, — сказал Зик. — Она — со мной. С нами.

И произнёс это так, что вопрос о том, кто я и что здесь делаю, отпал сам собой. Меня никто не имел права трогать. Ни пальцем, ни словом, ни даже взглядом.

Позже он провёл меня в комнату с печатной машинкой, стопкой пустых листов, парой вырезок из газет и недопитым кофе. Затем сел на край стола и скользнул по мне взглядом.

— У тебя есть дар, — сказал он. — Ты видишь суть и умеешь превращать её в слова. В холодные, точные, которые бьют прямо под рёбра. Люди думают, что это их мысли. А это — ты.

— Я просто остра на язык, Зик.

— Да, и у тебя дар убеждения. А это уже победа, Джой, — ответил он тогда. — Пока они верят — они готовы отдать жизнь. Заставь их верить.

Так началась моя работа на другом фронте. Я писала не про погоду, не про потери, а про свободу, которая пахнет керосином. Про справедливость, которой не существует. Про то, что мы — не жертвы, а пламя. Я писала тексты для листовок, колонки без подписи, даже записки на обрывках бумаги, которые просачивались в казармы и тюрьмы.