Часть 1. Инструкция по выживанию не прилагается (1/2)

Стук в дверь.

Сначала мне показалось, что это сон. Я даже не открыла глаза — пусть стучит, мало ли, может, кто-то просто ошибся. Но стук повторился, и уже настойчивее. Такой долбёжкой обычно будят мёртвых. Или меня.

Пришлось проснуться.

Комната тонула в полумраке: плотные шторы были задёрнуты, потому что я ненавидела дневной свет. Чуть погодя, подняв своё тело в вертикальное положение, голова отозвалась глухим гулом. Подо мной — диван, на котором я вырубилась, не дождавшись «ещё одного глотка». Вокруг — атмосфера после вечеринки на одного: окурки, пепельница, чьи края были перемазаны пеплом, пустая бутылка под ногой, вторая — у изголовья. И ощущение во рту, словно там ночевали бездомные кошки.

Похмелье. Или просто обычное утро Джой Уитакер.

Стук не унимался.

— Джой, твою мать! — голос — женский, резкий, с той особой интонацией, в которой раздражение давно уже трансформировалось в стойкую привычку спасать. — Ты там сдохла, что ли? Опять бухала всю ночь?!

Я встала. Ноги были ватные. Пошатываясь, я побрела к двери.

— Моди, какого хера ты припёрлась? — голос у меня был хриплый, прокуренный, тембр выдавал всю нетерпимость к происходящему.

— Ты опаздываешь на службу. А я — вместе с тобой, — она оттолкнула меня плечом и вошла в квартиру, как к себе домой. — Господи, как же тут воняет. Ты когда в последний раз окна открывала?

Она метнулась вглубь квартиры с той самой точностью, какой обладают только люди с обсессивно-компульсивным расстройством. Пнула бутылку, распахнула занавески с таким остервенением, будто от этого зависела национальная безопасность Марлии.

— Ты с ума сошла, Дитрих?! Я же свет ненавижу! — зажмурившись, я отдернула шторы обратно.

Она — распахнула снова.

Я — задернула.

Она — снова.

— Всё! Мать твою, прекрати! Собираюсь я! Иду на эту грёбаную службу, от которой меня уже тошнит с тринадцати лет! — взвыла я, как зверь, насильно загнанный в капкан.

— Джой, ты стала лучшим пилотом... в шестнадцать, что ли? — Моди не сдавалась. Даже когда стояла по щиколотку в моих окурках.

— В шестнадцать, — буркнула я, засовывая зубную щётку в рот. Пена во рту была омерзительной. Впрочем, как и я сама.

— Вот. Это не даёт тебе право на самоубийство под вино и сигареты.

— А мне и не надо другого, — я выплюнула пасту, вытерла рот, вышла обратно в комнату.

— Конечно. Особенно когда у тебя под боком такой красавчик, как Зик Йегер. Чего ещё можно хотеть?

Я медленно выдохнула. Захотелось треснуть Моди по голове. Но я решила сдержаться.

— Мод, у меня болит голова. От тебя. От вина. От мира. Заткнись — и я быстрее соберусь.

Она скрестила руки на груди, всем своим видом демонстрируя: вот она, твоя совесть, живёт через два дома и уже устала тебя спасать.

Зик.

Я натягивала джинсы — те самые, в которых пояс всегда впивается в живот. Терпеть их не могла, но на другие пока тратить деньги не хотелось. И в этом каждодневном ритуале в голову закрались воспоминания.

Вчера он пришёл, принёс еду, сигареты, папку с пометками — будни по-йегеровски. Я сказала: «Уходи». Мне было всё равно, куда он пойдёт. Потому что меня тошнило. И физически, и метафорически.

Но перед тем, как за ним захлопнулась входная дверь, были его руки. Шершавые, пахнущие табаком и бумагой. Пальцы скользнули под майку, но скорее рефлекторно, чем в попытке возбудиться самому или возбудить меня. Это больше напоминало проверку: дышу ли я ещё? Тёплая ли? Его ли? Зик целовал меня с какой-то своей математической точностью. Такая вырабатывается как рефлекс или привычка за восемь то лет отношений. Я отвечала ему тоже скорее на автомате, чем если бы действительно хотела секса. В общем, это был не трах, а скорее просто механические действия по заученной наизусть инструкции по эксплуатации друг друга. Мы не дошли до конца: я оттолкнула его, сказала, что голова болит. Он усмехнулся, а меня правда едва не стошнило.

Все женщины от него тащатся. Он умеет смотреть и говорить так, будто вся Вселенная вертится вокруг него, как будто он цитирует сам себя. Но я не теряла голову. Ни вчера, ни сейчас, ни восемь лет назад, когда мы впервые встретились в военном училище. Нам было по двенадцать, и отец только что привёз меня в Либерио из британской дыры, где триста шестьдесят дней в году льёт дождь.

Зик подошёл после строевой:

— У тебя сигарета с фильтром. Не местная?

Я молча протянула ему сигарету. Не спрашивайте, с какого возраста я курю. Если отвечу — вы охереете. Зик улыбнулся, но как-то сухо. Мне на мгновение стало жутко, потому что в его глазах не было ни капли тепла. Там застыл холод, который бывает только у тех, кто видел смерть.

Я застегнула ремень и вышла из ванной. Моди молчала, только смотрела на меня с выражением, которое сложно было расшифровать: жалость? Зависть? Или оба чувства сразу.

— У тебя был выбор, Джой, — тихо, почти нежно сказала она.

Я пожала плечами. Сунула в сумку сигареты, удостоверение, мятные конфеты. Больше ничего не требовалось.

— Знаешь, что хуже выбора? — ответила ей я.

— Что?

— Когда его делают за тебя. А ты потом всю жизнь изображаешь, будто сама так и хотела.

***

Утро в Либерио давило серым небом. Воздух был тяжёлый, беззвучный, как в день похорон близкого родственника. Солнце скрывалось за облаками — виднелось только тусклое пятно где-то там, за грязными крышами, будто и ему было на нас насрать. Мы с Моди шли по переулку, мимо детей и стариков, что уже шатались по улицам — первые ещё не доросли до пушечного мяса, вторые уже перестали кого-либо волновать.

Я натянула кепку пониже, скрывая воспалённые глаза, руки спрятала в карманы куртки. Шаг был неуверенный, с похмельным покачиванием. Моди, которая бесила меня своей утренней свежестью и бодростью, купила на углу кипяток с запахом кофе в металлической кружке и теперь шла рядом, демонстративно и громко отхлёбывая. Её нарочно-показной энтузиазм бил по вискам хуже, чем моё похмелье.

Военная база Либерио была похожа на мавзолей. Только пахло там не формалином, а машинным маслом, керосином и дешёвым табаком. Железные ворота, потёртые стены — всё это собиралось в единую картину того самого места, где мы несли службу без особых желания и чести. Часовой кивнул нам — привычная привилегия тех, кого запомнили за прошлые подвиги на фронте. Только я это вовсе подвигами не считала.

— Ты воняешь, — сказала Моди между глотками. Тон был сухим, как на приёме у врача.

— А ты пахнешь хлоркой, как всегда, — бросила я, не оборачиваясь. — Впрочем, тебе идёт. Запах смерти — твой феромон.

Она фыркнула и поднесла кружку к губам с таким видом, что я почувствовала, как ей хотелось мне врезать. Вот такая у нас сильная дружеская любовь. На Мод не было формы — просто поверх одежды — старый лабораторный халат, уцелевший, кажется, после экспериментов в лаборатории ебанутых. Именно так я называла её исследовательский блок на базе. На ткани её лабораторного халата — пятна: синие, бурые, непонятные. Химикаты? Кровь? Или что-то третье, о чём лучше не думать.

Моди была дочерью историков, но её влекло совсем другое: бактерии, токсины, острые скальпели. У неё был пронзительный, почти стеклянный взгляд и тонкие, нервные пальцы. Всё это выдавало в ней человека, безнадёжно влюблённого в свою работу.

— Я вообще-то хотела стать врачом, — сказала она вдруг, смотря куда-то в стену главного корпуса. — До того, как увидела, что люди делают друг с другом. А потом стало интересно: как сделать так, чтобы они хотя бы не мучились, а умирали быстро.

— А я думала, ты просто хочешь неограниченный доступ к складам с фосгеном, — пожала я плечами.

— Это тоже.

Мы свернули к зданию управления. Внутри — тишина, только лампы гудели над головой, как ульи. Я сдала документы в отдел вылетов, расписалась за тренировку на девять ноль-ноль, и, к счастью, никто не успел пошутить про моё «вчерашнее» лицо. Мы с Моди быстро свернули в боковой коридор.

Там пахло знакомо. Горячим металлом, потом, керосином. Мой самолёт стоял на второй полосе. Изящный, тонкий, словно вытянутый из мечты маленькой девочки о полётах по безграничному небу. Из моей мечты. Когда-то я была той маленькой девочкой, мечтающей о небе.

Лучший пилот Марлийской армии — так говорили раньше. Пока я не начала пить и не стала спать и жить с Зиком. Пока не начали рушиться мои внутренние стены, на которых держалось всё существование Джой Уитакер.

Хотя в небе... в небе я всё ещё была точной. Ни одна цель не уходила от меня живой. Мои атаки с воздуха были точны точно так же, как и в самом начале лётного пути. Да, я оставалась профессионалом, будто не осушаю парочку бутылок вина за один вечер.

Мы с Моди учились в тот же год, что и Зик. Только ни одна из нас не хотела становиться титаном. Ни за что. Это был фарс. Патетика, завернутая в непонятную яркую обёртку. Мы не мечтали стать почётными марлийками. Нам было насрать. Мы просто хотели жить. Делать своё.

А Зик — унаследовал Звероподобного.

Я однажды спросила: «Ты же умрёшь к тридцати. Зачем?»

Он только пожал плечами и улыбнулся. Как будто это был план. Будто смерть — просто сносный побочный эффект служения. Зик, как и все эти детишки из гетто, рады были отдавать долг Марлии. Вот только лично я не помню, что брала у неё взаймы...

— Джой, — сказала Моди и остановилась. — Ты видела списки на новую операцию? На Парадиз?

— Нет.

— На собрании… Зик выдвинул твою кандидатуру.

Я медленно подошла к борту, провела ладонью по шершавому фюзеляжу. Холодный металл под пальцами отзывался почти живым пульсом.

Я молчала, но потом сказала тихо:

— Я уже была в аду, Моди.

— И?

— И вернулась оттуда. Правда, без частички здравого смысла.

Я попыталась улыбнуться, а Моди прислонилась к стене и закурила. Её рука едва заметно дрожала. Сигарета дымила между пальцев, пепел осыпался на бетон.

— Я не хочу, чтобы тебя сожрало что-то ещё, Джой. Хватит. Правда.

— А я хочу, — мне пришлось обернуться. Наши взгляды встретились — и вдруг мне стало ясно, что она боится за меня всерьёз. — Мне нужно в пекло. Нужно, чтобы хоть что-то прожигало меня не только изнутри. Только тогда я чувствую, что живу.

Она молчала.

— Так что пусть отправляет, куда хочет, — выдохнула я.

Моди ничего не ответила. Только крепко затянулась, будто хотела выкурить за нас обеих всё, чего не могла изменить.

***

Рабочий день в Либерио не заканчивался — он медленно загнивал, как скошенная трава, которую в полях за городом оставляют преть перед тем, как скормить скоту.

Гарь от заводов в промышленных кварталах оседала на ресницах, скрипела на зубах, а пыль с дорог въедалась в складки пальто. Люди брели по домам — кто на своих двоих, кто на разваливающихся велосипедах, кто в фургонах, гружённых усталостью.

Мы с Моди шли молча. У каждой в голове — отдельная вселенная. У неё — формулы, реактивы, замедление кровотока в теле умирающего. У меня — небо. И голос, который не умолкает даже ночью. Голос Зика Йегера.

Когда я вошла в квартиру, воздух там стоял — хоть топор вешай: перегар, пыль и что-то приторно сладкое. Я скинула куртку, бросила сумку на стол в кухне, достала из кладовки тяжёлую бутылку с пыльным горлышком. Пробка вылетела с хлопком, а это означало только одно: Джой Уитакер снова начинала свой банкет.

Я налила в высокий бокал, кажется, он был последним чистым. Остальные покоились в разных концах квартиры, а мыть их у меня желания не было. Плотная тёмная жидкость легла на стекло. Я прошла в гостиную, прихватила плед — выцветший, закатанный в узел на диване, — и вышла на балкон.

Он у меня крошечный. Облупившийся, с проволочной оградой, немного косой. Один неверный шаг — и ты летишь вниз, прямиком в ларёк с газетами. На балконе стоял плетёный стул, который когда-то отдала соседка. У него покосилась спинка, ножки хрустят при движении — но он, в отличие от меня, держится.

Я села. Откинулась назад, укрылась пледом и сделала глоток.

Вино обожгло горло. На улице фонари цеплялись светом за макушки и плечи прохожих. И тогда я сказала — вслух, самой себе, вселенной, Богу, если он вообще существует:

— Ну ладно. Раз уж вы здесь… Знакомьтесь.

Меня зовут Джой Уитакер. Мне двадцать.

Я — пилот. Бесподобный, как утверждают те, кто не видел меня с бодуна. Я поднимаю в небо самые хрупкие и самые страшные машины — и каким-то чудом они всегда возвращаются. Хотя не уверена, что это говорит обо мне что-то хорошее.

Ещё я — пропагандист. Пишу для Зика Йегера. Он пару лет назад заметил, что я могу чувствовать чужую боль, а потом — переводить её в слова, заставляющие людей идти на смерть за идею.

— Вот это и есть пропаганда, детка, — усмехнулся он как-то, и я пошла писать, что «Доблестные воины сопротивления уничтожили склад с провиантом». Или «Эльдия будет свободной!». Я вру редко. Только по мелочи.

Я эльдийка. Но только наполовину. Отец — человек с другой стороны света. Он приезжал в Марлию в составе британской дипломатической делегации. Тут влюбился в женщину из гетто, сделал ей ребёнка — меня, и уехал обратно в цивилизацию. Мама умерла при родах. Отец вернулся за мной и забрал к себе. А потом, как водится, женился снова.

Я осталась с его фамилией и безразличием ко мне.

Впрочем, протестовать против такого говняного отношения к себе я начала рано. Но об этом позже. А пока: с тринадцати — пилот. С шестнадцати — пропагандист. С чёрт знает каких лет — любовница самого опасного человека на континенте.

Как я выгляжу? Как самый обычный человек, уж поверьте: среднего роста, русые кудри — всегда спутаны, чуть выше плеч. Очки — зрение село после семи лет в кабине. Руки — пилота: крепкие, вечно ободранные, ногти короткие. Так удобнее стучать по клавишам пишущей машинки. Голос — тот, что звучит слишком часто для других. И слишком редко — для самой себя.

Я сделала глоток. Вино обожгло снова, но уже приятно грело. Всё, как всегда. И вдруг — стук в дверь. И, чёрт подери, я знала, кто это.

Дверь отворилась без ключа. Хотя у него он, конечно, был.

— Малышка, я дома.

Это был голос Зика.

***Я бы соврала, сказав, что не ждала. Конечно ждала. Именно поэтому сидела на балконе с вином — просто пыталась спрятаться, хоть и не заперла дверь. Кодовое слово наших вечерних встреч после работы — «опять ты». Хотя мы живём вместе. И давно. И, что самое странное, по обоюдному согласию.

Дверь открылась с тем самым знакомым скрипом, с каким возвращаются дурные привычки. Его голос прозвучал, как всегда — хрипловатый, ленивый, с привкусом сигарет, идеологии и секса, который никогда не заканчивается так, как мне хотелось бы.

— Не дождавшись аплодисментов, Йегер входит сам, — пробормотала я себе под нос, не оборачиваясь. Сделала глоток. Вино было кислым, как мои мысли.

Он подошёл, присел рядом на корточках, будто хотел принять участие в моей маленькой пьесе саморазрушения. Я не смотрела. Я знала, как он выглядит. Он знал, как я люблю впадать в депрессию. У нас всё было по-честному.

— Ты выглядишь... — начал он.