Глава 4 (1/2)
В эту ночь сон к Вероне не шел. Осенние тени особенно мрачно рисовали на потолке свои узоры. С закрытыми глазами казалось, что они вот-вот наползут на тебя и схватят за ногу. С открытыми — виделись убогие образы прошлого в ночных красках. Под кроватью сопел домовой, выдыхая пыль слишком громко, чтобы не обращать на это внимания. Била о подоконник капля, обрывающаяся с крыши, словно душа решившегося. Кап. Кап. Верона раздраженно потерла глаза, пуская по неоднородному мраку перед ними странные маслянистые разводы.
У ведьмы особенно близких людей никогда не было, кроме бабушки. Семьи Верона лишилась еще в детстве: она не знала отца, а мать рано погибла от вмешательства. Какого? Хотелось бы, чтобы банально операционного, но на самом деле ментального. Мистического. Вот жила женщина самой обыкновенной жизнью: растила ребенка, работала, радовалась. А вот ее не стало. Сгорела как фитиль. Бабушка говорила, что вселился бес, но вот родная сестра — тетя Вероны — водила мать по врачам. Те не смогли ничем помочь, раз за разом выписывая успокоительные посильнее. Никаких нарушений не было. Все анализы казались замечательными. Не было травм или провоцирующих сломов, да только однажды Верона обнаружила маму пожирающей собственные руки. Сначала до заусенцев, потом обкусывающей кожу, мясо, пускающей ручейками кровь. Она ночами шептала какую-то околесицу, сидя в самом темном углу. Ведьме иногда казалось, что она воочию слышит, как со сладким хрустом рвется на части душа родного человека.
Когда мама покинула этот мир, тетя Вероны брать ее на свои плечи отказалась. Да и вообще от семьи отвернулась. Ведьма осталась с бабушкой, которая и передала ей всю силу. Верона приняла на себя долг: помогать. Тем, кто не справляется сам — помогать. Ее собственную душу путь не вылечил: Верона до сих пор прислушивалась в ночной тишине к звукам, пытаясь распознать в них нечеловеческое бормотание или обламывающиеся о бетонную стену ногти. А бабушки, которая накрывает уши, позволяя уснуть, теперь не было.
Оксана шла за Вероной почти с самого детства. Едва ли подруга, скорее хорошая знакомая, казалась ведьме неким уютным элементом жизни. И помочь хотелось. И лезть было страшно. А вдруг появившаяся возможность по-настоящему решить все проблемы Оксаны только сильнее отяжелила Веронину ношу: последствий никто не знал. Даже джинн не знал.
«Я спасу его, а он окажется насильником. Или уродом. Гены не вода, гены плохие…» — кусала нательный крестик ведьма, переворачивая ситуацию в голове и так и эдак. Видела она, что Кирюше суждено было мучиться. А если суждено, кто она такая, чтобы мешать? Мироздание ее за подобное своеволие вряд ли бы простило. Наказало бы только. Жестоко и справедливо.
«Я не хочу, чтобы он мучился…» — выдохнула Верона, обрекая волю в слова, и тут же вскочила на месте. Действительно! Вот оно. Она просто не хочет, чтобы кто-то мучился. Разве это не самый верный посыл из всех имеющихся? Самый благородный? Никто не накажет за прекращение мучений детей! Ведь это чистые души в любой религии, в любом веровании.
Верона так запалилась идеей, что уже через двадцать минут мучительных и неудачных поисков аргументов против сидела верхом на укутанном одеялами джинне.
— Я знаю!
Шахрура подбросило во сне. Он вскрикнул, почти вскочил, но смог лишь напряженно поднять голову — слишком надежно его придавила ведьма. Минуту своего пробуждения джинн посвятил бранному шипению — как и всегда, в основном не по-русски. Аккомпанементом ему служили обеспокоенные крики дегу.
— Тебя кто-нибудь учил не вламываться так в личное пространство, женщина?! Не с тем ты явилась, чтобы на меня присаживаться!
— Желание! — легко отмахнулась от джинна Верона. — Я придумала. Знаю, как сказать. Надо сказать, а то я передумаю, честно. До утра не доношу, черный.
— Ладно, — Шахрур остыл резко, будто спичку затушили. — Говори.
— Шахрур… — Верона запнулась, сжав в ладони крестик на груди. — Шахрур, я желаю, чтобы Кирюша не мучился.
Ожог на запястье отозвался секундной болью — будто кто-то протянул раскаленную проволоку под кожей. Джинн немо сощурился на ведьму и медленно опустил затылок обратно на подушку, устроившись удобнее.
— Твое желание исполнится, — сипло проговорил он. — А пока ложись отдыхать. Как ты там сама говорила? Про мудрое утро? У нас говорят, что оно богатое. Вот и тебе работать завтра, хозяйка. Так что иди.
Верона выдохнула, поблагодарила джинна и извинилась за нападение. В свою комнату она вернулась с тяжелым сердцем, а уснуть так и не смогла.
Утро ознаменовалось тревожным звонком от Оксаны. Верона поднимать не спешила, только смотрела на знакомый контакт, высветившийся на дисплее. Казалось, тот даже мигал взвинченно, нервно. А первая же фраза била больнее выстрела:
«Кирюша умер! Уснул и не проснулся!» — рыдала в трубку Оксана. Верона, спроси ее кто-нибудь тем же вечером, как она успокаивала подругу, ничего бы и не вспомнила. Сначала то были неуместные обрывистые фразы, потом советы, затем просьбы успокоиться и принять валерьянку или еще что-нибудь.
Ведьма кое-как утихомирила Оксану. А сама вышла на кухню подавленная, замкнутая. Она тихо села пить воду за стол. Шахрур уже был тут как тут, даже раньше Вероны — он цедил самостоятельно заваренный чай и разбитые с сахаром сырые яйца. Этим утром черный не морщился и не паясничал. Он лишь остро посмотрел на Верону — и, казалось, сразу все понял.
— Лица на тебе нет, — заметил джинн, дернув бровями. — Чую, не из-за того, что не спала.
Верона плотнее сжала кружку. Нет, слишком много смертей на ее пути было в последнее время. Целых две. И одна из них — детская. Но все правильно: он не мучился. Просто прекратил быть больным местом и гореть в этой боли.
— Я убийца. Я плохой человек, — выронила ведьма, ссутулившись.
— Что? — обескураженно стукнул кружкой по столу джинн. Но через миг в его черных глазах отразилось понимание: — Ах, постой... Младенец умер?
Ведьма вздрогнула, словно не ожидала слов Шахрура. Словно одним вопросом он пробил весь накопившейся пузырь сомнений, страхов и боли. И чувство вины резануло глаза, потекло соленой водой по щекам.
— Не проснулся, — подтвердила Верона. — Через день похороны…
Джинн напряженно молчал. В конце концов, прочистив горло, он отодвинул от себя завтрак и пересел, скрестив ноги и наклонившись ближе к ведьме:
— Почему ты плачешь?
— Потому что… Я понимаю, что это нормальная ситуация… Я сама такое загадала, и, вроде как, понимала, на что иду, но… Это жизнь, а кто я такая, чтобы решать ее причины и следствия? И то, когда она закончится, — Верона нервно прикусила крестик. — Я потому и сформулировала так, чтобы он не страдал… Получается, это был единственный вариант?..
— Но его судьбу решала не ты. И не я, — качнул головой Шахрур. — Ты лишь пожелала ему… В сущности, добра. Желать таких вещей, хозяйка, — немногим отличается от того, как вы, люди, вмешиваетесь в жизнь друг друга ежедневно. Ты хотела помогать этой женщине и ее сыну — и ты лечила их. Ожидала ли ты, что исцелишь однажды? Или что Оксана твоя будет благодарна хотя бы за попытку? Могло случиться всякое. Так и сейчас. Произошло лишь то, что должно произойти. Ветры моего мира указали путь и подтолкнули время. А желание исполнено: чадо не мучается. Возможно, и мать вскоре утешится. У нее есть шанс выбрать другую жизнь.
Верона пыталась подавить всхлипы, но не выходило. Ей просто было всех жалко в этой истории.
— Хорошо, спасибо, Шахрур... Спасибо тебе большое.
Джинн дернулся, будто хотел еще что-то сделать или сказать, но так и не решился. Нахмурившись и опустив взгляд в стол, он просидел рядом с Вероной в преданном молчании, пока та не утихла. Время было собираться на работу.
Калькуляция себестоимости продукции — несложная задача, но не под женские всхлипы. Под музыку горя все становится невыносимым. Заразительная печаль хуже любой болячки, и только зудит, зудит под ребрами до ломоты в напряженных плечах. Верона поила слезливых дам, провожающих Кирюшу чаем с ромом. На столе Оксаны стояла фотография сына с черной рамкой, а в рукаве постоянно прятались таблетки. А он был похож на маму: белокурый с яркими голубыми глазами. Посеревшая от горя блондинка рядом со светлым изображением дарила невыносимый контраст. Ведьма молилась, чтобы время среди людей иссякло скорее и отправилось к предкам дымком на истлевшей свече.
Приблизившись к двери родной квартиры с лестницы, Верона поняла, что внутри стоит ор и ругань. Отчетливо слышался низкий и звонкий голос разъяренного джинна, какой-то грохот, метания по квартире… Верона напряженно оглянулась, не собирается ли возмущаться никто из соседей? И открыла дверь, боясь увидеть последствие очередного торнадо с игривым именем «Шахрур».
Однако следов погрома внутри не нашлось. Разве что посреди коридора валялась смятая футболка, в которой Шахрур ходил все эти дни, зато грязная одежда Исмаила — исчезла. Да еще настежь открыта была дверь в ванную, а возле порога рассыпалась пригоршня белого порошка.
— Ты пыльный меховой мешок! Это я здесь гость, а ты — отвратительный хозяин! Не много я от тебя просил, так ты... Пожалуюсь ведьме, чтобы она не оставляла тебе еды! — доносились из гостиной перемежающиеся с арабской бранью возмущенные возгласы.
Бросившись на помощь, Верона и вовсе стала свидетельницей весьма странной картины. Шахрур на первый взгляд попросту тронулся умом: мокрый, растрепанный и голый, придерживая на бедрах полотенце, он стоял посреди комнаты и кричал на сжавшуюся под подоконником батарею. Ведьма потупила взгляд, уставившись на босые пятки и трогательную лужу воды вокруг них.
— Ты с ума сошел? На кого кричишь? — возмутилась Верона, прикрывая ладонью лицо. От напряжения длинные ногти впились в висок.
Шахрур резко развернулся. Его лицо, как и жилистая шея, были красны от злости, а развитая грудь тяжело ходила, качая воздух для гневных тирад.
— Я сумасшедший? Да это все он! Я попросил его — помочь! Мне нужна чистая одежда! А этот драный кот... — захлебнулся джинн, тыча пальцем в тот же пустой угол, с которым только что пререкался.
— Я не вижу… Как ты… — оправдалась Верона, пряча глаза пуще прежнего. Джинн явно не стеснялся наготы. Зато ведьма — еще как! — Ты про домового? Он не любит гостей. Он тебя обижал, пока меня не было?
— Я пытался разобраться с твоей машиной... — цедил сквозь зубы Шахрур. — Попросил его показать. Но из-за него одежда превратилась в чертово ничто! Там были не те установки, не тот порошок, неправильное количество — все не то! Так он еще и домашние вещи, пока я мылся, унес и разбросал по хате!
Верона мужественно старалась сдержать смешок.
— Так… Давай ты успокоишься? Иди домывайся, я соберу твои вещи, а с одеждой мы потом разберемся, и я все тебе покажу, ладно? — ведьма нащупала плечо джинна, чтобы одобрительно потрепать, но одернула руку. Прикосновение к черному жгло кожу. — Я тебе одежду повешу на дверь.
— Ладно...
Шахрур согласился уже тише, и жар его движения, сопровождаемый ворчливым бормотанием, проплыл мимо плеча Вероны. Вскоре раздался уютный шум воды, а искрящее пламя гнева совсем угасло. Верона собрала вещи, что действительно разлетелись по всей квартире и были отданы из плена домового только за молоко с печеньем, да отнесла джинну. На ручке повисли штаны, футболка... И вдруг Шахрур, словно уловив стеснение ведьмы, спросил из ванной:
— Тебе что, нельзя смотреть на мужчин?
Верона вздрогнула от неожиданности.
— Можно, просто… — она помялась перед тем, как ответить. — Ну не знаю. Я смущаюсь. Я не хочу смотреть на тебя.
Несколько секунд в ответ лишь задумчиво шумел душ.
— Потому что я для тебя «черный»?
— Нет, — фыркнула Верона на дверь. — Потому что я ценю твое личное пространство. А ты красивый. А я любопытная. И это будет не очень удобная ситуация. Я не хочу тебя смущать, это невежливо.
— Ну, я же прикрытый был? — голос Шахрура звучал смешливо. — А даже если и нет...
Вода умолкла. Несколько мгновений изнутри доносилась лишь довольная возня — и вдруг дверь приоткрылась, а из-за нее высунулась мокрая голова и плечо. Верона тут же надулась, что мышь на крупу, и отступила на шаг. Ровно настолько позволила сбежать противоположная от Шахрура стена.
— А даже если бы я не был прикрыт, — масляно проговорил джинн, забирая одежду, — то в моем положении было бы огромной глупостью смущаться этого перед молодой и привлекательной хозяйкой. Особенно любопытной. Я же тоже такой...
Черные глаза впились в лицо Вероны азартным и испытующим взглядом. Шахрур все еще стоял за дверью; но казалось, что одно неверное движение — и та откроется, а ситуация станет совсем неудобной. Ведьма опустила взгляд и сползла по стене в сторону. А там и убежала, бросив в джинна неодобрительное: «Шальной».
Вечер грел уютным, прирученным спокойствием. Кухню наполняли ароматы свежего ужина и травяного чая, домовые духи перестали шалить, а Шахрур, умытый и довольный, сам похожий на черного кота, то мечтательно жмурился, то переводил жадный и цепкий взгляд на телевизор. Показывали какой-то не рвущий звезд с неба отечественный сериал и рекламу, но джинну явно и того хватало. Верона заметила, что он охотился буквально за каждой крупицей знаний о новом для себя мире — и взаправду нечеловечески быстро их усваивал. Даже говорить спустя дни стал иначе, словно и не был никогда древним духом из иного мира.
— Завтра выйду в люди, — поделился Шах. — Хочу посмотреть, что здесь и как. Приведу себя в порядок и разживусь добром. У Исмаила были документы — вернешь их мне?
Верона оставила бумаги на антресоли. И, пока несла их джинну, из любопытства заглянула; вместо имени Исмаила на страницах красовался во всем великолепии Шах. Казалось, даже взгляд с фото немного изменился: стал наглым, дерзким, чуть нависли над глазами брови.
— Великая магия, — удивленно выдохнула Верона, положив паспорт рядом с Шахруром. — Получается, тебя никто не будет искать? Ты чист? Удивительно. И сама реальность подстраивается под тебя.
— Да. Никто не будет, — кивнул джинн, заглянув в слегка потрепанную книжку. Все ненужные документы, вроде чужих визиток и водительского удостоверения, упали на стол печальной неровной стопкой. — Во всяком случае, из тех, кто искал его… Другая душа — другая судьба. Так это работает, как мне говорили… Ну, видать, правда работает.
— Удивительно, — Верона разлила чай в пузатые белые чашки. — Собираешься работать? Денег у тебя нет, то, что при Исмаиле осталось, я тебе отдам, конечно. А жить где? Я тебя у себя конечно, сколько будет нужно, подержу, но аппетит у тебя как у трех медведей.
«И дури столько же…» — ухмыльнулась в чашку ведьма, когда с сервировкой стола было покончено. Напиток отдавал горечью, осевшей за день. Не пережила ведьма последствие своего выбора.