Часть 4.5 (1/2)

Победитель имеет право на всё и всех.

Воздух на подземной парковке в Москва-Сити плотный и густой, чуть отдает ароматом дорогих машин и металла. Под ярким светом стоял он — мотоцикл, настоящий, очень дорогой и красивый. Холодное произведение инженерного искусства из полированного алюминия, чёрного карбона и хромированной стали. «Ducati Streetfighter V4 Lamborghini». Игрушка для балованных мальчиков за стоимость скромной квартиры.

Рядом, на земле, лежали ещё два плоских коробки: новый флагманский iPhone и коробка от швейцарских часов, которые Юра получил в подарок от мэра Цюриха.

Юра, бесподобно красив, одет с иголочки в лучшие бренды, опирался на блестящий байк. Отабек стоял в трёх метрах от него, в своём старом, промозглом спортивном костюме и пуховике. Он только что прилетел из Астаны, лицо сильно изможденное и усталое после перелёта, не способно трезво оценивать происходящее.

Плисецкий просто написал: «Хочешь поговорить?» и Алтын бросил всё. Все тренировки и подготовку к чемпионату мира, прилетел, чтобы просто поговорить.

— Ну? — Юра провёл ладонью по рулю. — Нравится? Меняю твой старый ржавый гроб на него. Этот не подведёт. Если, конечно, ты не решишь врезаться в столб от счастья. — Отабек молчал. Его взгляд скользнул по мотоциклу без восторга. Как по опасному, красиво упакованному снаряду.

— Зачем? — голос у него был глухой, без интонаций.

— Подарок. На день рождения, доволен? Можешь его взять. Но есть условие.

— Какое? — Отабек медленно поднял глаза на него.

— Остаёшься. В Москве. Со мной. Неделю. Прямо сейчас. — Тишина в гараже стала густой, как масло.

— Не могу, — выдавил Отабек. — Чемпионат мира через два месяца. У меня… сборы. Универ. Я еле выбил проход на ЧМ, ты это знаешь. — Юра закатил глаза с таким выражением, будто ему объясняют теорию относительности трёхлетний ребёнок.

— Отабек, дорогой. — Некоторые фразы Криса плотно осели в его памяти. — Будем реалистами. Ты и так проиграешь. Кацудону, Канадцу. И, разумеется, мне. Места уже давно… как бы это сказать… попилины. Ты был четвёртым. Ты есть четвёртый. И будешь четвёртым. Всегда. Так какая разница, где ты будешь трясти свои уставшие ноги эти месяцы? Здесь или в убогом спортлагере? — Слова падали, как аккуратные, отточенные лезвия, рассекая последние намёки на спортивную гордость. Это была не злость. Это была констатация факта. В его вселенной для Отабека было прописано одно и только одно место.

Отабек стоял, сжав кулаки в карманах. Дышал ровно, слишком ровно, пытаясь не дать этой ядовитой правде разъесть его изнутри полностью. Он смотрел на мотоцикл. На часы. На телефон. На Юру. И видел плату за неделю своего времени. За неделю своего унижения. За неделю подтверждения своего места — на четвёртой позиции в его жизни.

— А если я откажусь? — тихо спросил он.

— Тогда уезжай на своём старом хламе. И больше не пиши. Вообще никогда. — Юра сказал это спокойно, будто сообщая прогноз погоды. Но в этой фразе была стальная, не оставляющая сомнений окончательность.

Отабек закрыл глаза. Перед ним вставали призраки: ледовый дворец в Японии, где он был вторым без главного соперника; Иркутск, где он упал, глядя на него с трибун; Цюрих, где он опустился на колени. И пустота. Пустота после утопленного телефона. Пустота, которая была ещё страшнее этой ядовитой, унизительной близости. Эта неделя в Москве была не подготовкой, Отабек всё уже давно осознал. Его просто вынимали из мира, ведь он уже давно проиграл. Проиграл еще до начала чемпионата.

— Хорошо, — сказал он, не открывая глаз. Голос был пустым. — Я остаюсь. — Юра улыбнулся, скорее кивнул, как деловой партнёр, получивший согласие на сделку. Подошёл, взял ключи от мотоцикла и протянул их.

— Держи. Телефон там, часы тоже. Номер уже вставлен, мой — единственный в памяти. На неделю. — Отабек взял ключи, металл подвески холодил кожу.

— Что мы будем делать неделю?

— Что захочу я, — отрезал Юра, уже поворачиваясь к выходу с парковки. — Пойдем поздороваешься. Потя, кстати, соскучился. Наверное.

Отабек последовал за ним, сжимая в руке ключи, которые впивались в ладонь. Он принимал из его рук ошейник. Красивый, блестящий, страшно дорогой. Но ошейник. На неделю. А, возможно, и навсегда. Потому что, переступив этот порог, назад пути уже не было.

Тишина квартиры была иной, естественной, вымороженной. Климат-контроль поддерживал прохладу, будто в залах музея, где хранятся хрупкие экспонаты. Потя, свернувшийся калачиком на спинке дивана, приоткрыл один изумрудный глаз при их входе. Увидев Отабека, он не замурлыкал, только лишь холодно, с неподдельным кошачьим равнодушием, проследил за ним взглядом, а затем демонстративно закрыл глаза снова.

Между ними никогда не было ни вражды, ни симпатии. Было взаимное непризнание. Кот был частью этой вселенной чистых линий и холодного уюта. Отабек — чужеродным телом, пахнущим потом, металлом и далекими степными улицами.

— Располагайся, — Юра скинул куртку прямо на пол, на паркет стоимостью с годовую стипендию Отабека. — Еда в холодильнике, постель в гостевой. Не трогай только мои вещи в кабинете и не пугай кота. Он нервный. — бросил он через плечо, направляясь к мини-бару.

Плисецкий налил себе воды, отхлебнул, глядя на Отабека, который стоял посреди гостиной, будто на минном поле, всё ещё сжимая в руке ключи от мотоцикла, который теперь был припаркован внизу, в охраняемом паркинге. Чужая собственность на его имя.

— Что будем делать? — глухо спросил Отабек. Он знал ответ.

— Что я буду делать, — поправил его Юра, ставя стакан. — А ты будешь… под рукой.