Сталь и Пламя, глава 8 (1/2)

Большая столовая Академии гудела, как растревоженный улей. Высокие своды отражали эхо сотен голосов, звон дешевой посуды и шарканье подошв. Воздух здесь был тяжелым, спертым — густая смесь запахов вареной капусты, жирной подливы и пота множества тел. Для чуткого носа вульфена это была пытка, но сегодня Ильва почти не замечала вони.

Её тошнило от другого.

Она сидела на самом краю длинного деревянного стола, в углу, максимально далеко от центрального прохода. Перед ней стояла миска с серой, остывшей кашей, но она к ней даже не притронулась. Желудок сжался в тугой, болезненный узел, отказываясь принимать пищу.

Каждый вдох отдавался тупой, ноющей болью в боку — тугая повязка, наложенная Виктором, держала треснувшие ребра, но не могла унять унижение.

Виктора рядом не было. Он ушел с утра пораньше, бросив короткое: «В мастерские, есть идея», и исчез, оставив её одну разгребать последствия вчерашнего позора.

Ильва не поднимала глаз от тарелки, но ей не нужно было смотреть, чтобы знать, что происходит. Она слышала, и чувствовала.

За столом поодаль, где обычно собиралась «элита» зверолюдов, царило веселье. Громкий, лающий смех, удары кулаками по столешнице.

— ...и тогда она такая — р-р-раз! — разнесся над залом самодовольный голос Рейфа. — Пытается меня укусить, представляете? Как щенок, у которого молоко на губах не обсохло!

Ильва замерла. Её пальцы судорожно сжали дешевую оловянную ложку.

Она не удержалась и скосила глаза.

Рейф стоял, поставив одну ногу на скамью. Он выглядел великолепно — ни синяка, ни царапины. Вероятно, зелья или лекари Академии, стерли все следы их драки. Он держал в руке куриную ножку, размахивая ею, как кинжалом.

— Я ей говорю: «Знай свое место, подстилка!». А она — бац! — и мордой в грязь!

Рейф картинно изобразил падение, нелепо взмахнув руками. Его свита загоготала. Даже те, кто не был вчера на пустыре, смеялись, подхватывая настроение вожака.

— А что человек? — спросил кто-то из кошачьих. — Её хозяин?

— Лысая обезьяна то? — фыркнул Рейф, вгрызаясь в мясо. — Спит, небось. Ему плевать. Подумаешь, зверушку попинали. Новую заведет.

Смех стал громче. Он был липким, грязным, обволакивающим.

Ильва почувствовала, как краска стыда заливает лицо, горячими волнами поднимаясь от шеи к корням волос. Ей казалось, что на неё смотрят все. Не только зверолюди, но и люди — маги в синих мантиях, аристократы, преподаватели. Ей чудилось, что каждый шепоток за спиной — это обсуждение того, как её, гордую волчицу из клана Лунной Тени, месили сапогами в грязи, как паршивую дворнягу.

Она огляделась в поисках поддержки. Хоть одного знакомого лица.

За соседним столом сидела та самая девушка-кошка, с которой Ильва пару раз перекидывалась фразами на лекциях по теории магии. Их взгляды встретились. Кошка тут же, суетливо и испуганно, отвела глаза и уткнулась в свою тарелку, отодвигаясь подальше, словно от Ильвы исходил запах чумы.

Вокруг неё образовалась пустота. Никто не садился рядом. Никто не хотел быть замеченным рядом с изгоем, которого публично унизил вожак. Она была прокаженной.

«Беги, — шептал инстинкт, царапая внутренности. — Встань и уйди. Спрячься в норе. Забейся под одеяло и не вылезай».

Это было бы так просто. Встать, бросить эту проклятую кашу и исчезнуть.

Но она не двинулась с места.

«Если я уйду, они победили, — подумала она, и эта мысль была холодной и твердой, как сталь кинжала. — Если я побегу, я подтвержу каждое его слово. Я стану той самой побитой собакой».

Она заставила себя выпрямить спину, превозмогая боль в ребрах. Она заставила себя смотреть прямо перед собой, игнорируя гогот за спиной.

В её руке что-то хрустнуло.

Ильва опустила взгляд. Оловянная ложка в её кулаке была скручена в спираль. Металл не выдержал давления пальцев.

— Приятного аппетита, урод, — прошептала она одними губами, глядя в спину Рейфу. — Жри. Пока можешь.

Сегодня в привычном запахе озона и нагретого металла мастерской появилась новая, тревожная нота. Она была едва уловимой, но настойчивой — сладковато-приторной, как перезревший фрукт, забытый на солнце, под которым уже копошатся черви.

Виктор стоял у самого дальнего верстака, максимально удаленного от вентиляции. Перед ним выстроился ряд пузатых реторт и тонких стеклянных трубок. Он работал с пугающей, хирургической точностью, отмеряя капли густой, бесцветной жидкости пипеткой.

— Ты с ума сошел, парень, — проворчал Клок, не отрываясь от своего микроскопа, но то и дело косясь на ученика через плечо. Его механический монокль с жужжанием менял линзы, словно пытаясь разглядеть невидимую угрозу. — Что за дрянь ты там варишь? У меня от этого «аромата» даже металл на инструментах окисляться начинает.

— Это, мастер, — отозвался Виктор, не поднимая головы и следя за тем, как одна жидкость растворяется в другой, не меняя цвета, — называется «Урок хороших манер». Концентрированный.

Он осторожно взболтал колбу. Смесь внутри была вязкой, тяжелой, как ртуть. Она выглядела обманчиво безобидно, прозрачная и чистая, как слеза младенца. Но стоило Виктору чуть ослабить пробку, как сладковатый запах усилился, и в нем проступило что-то резкое, химическое, от чего в носу начинало свербеть, а к горлу подкатывал ком.

— Пахнет как кладбище, которое попытались залить духами, — скривился гном, выпустив из трубки густое облако пара, пытаясь перебить запах. — Ты ведь понимаешь, что если эта гадость нестабильна, то мы взлетим на воздух? Или просто задохнемся?

— Она стабильна, пока не попадет в теплую и влажную среду, — спокойно ответил Виктор. — А насчет задохнемся... Ну, скажем так, летальный исход не предусмотрен. Только глубокое моральное потрясение.

Клок тяжело вздохнул, откладывая пинцет. Он развернулся на стуле, глядя на Виктора с неодобрением, смешанным с профессиональным любопытством.

— Ты страшный человек, Виктор. Маги, когда злятся, кидают огненные шары. Или ледяные копья. Это честно. А ты... ты смешиваешь какую-то алхимическую ересь и улыбаешься так, будто собираешься подарить кому-то щенка.

— Иногда, мастер, огненного шара мало.

Виктор взял со стола заранее приготовленный флакон. Это был не простой аптекарский пузырек, а изящная, дорогая склянка из темного стекла с золотой гравировкой — точно такая же, в каких продают элитные масла для тела в дорогих лавках.

Он аккуратно, до последней капли, перелил содержимое колбы в этот флакон. Жидкость легла на дно тяжело, маслянисто.

— Иногда нужно, чтобы враг не сгорел, а... — Виктор плотно притер пробку и протер стекло тряпкой, стирая любые следы. — ...запомнил этот день навсегда.

Гном покачал головой, возвращаясь к своим шестеренкам.

— Твои методы дурно пахнут, парень. Во всех смыслах.

— Зато они работают, — Виктор спрятал красивый флакон в самый глубокий карман на поясном подсумке.

— Спасибо за стол, мастер. Я проветрю, когда буду уходить.

— Иди уже, — буркнул Клок. — И ради всего святого, не разбей это по дороге. Я не хочу знать, что будет, если эта дрянь вырвется на свободу раньше времени.

Виктор перехватил её у самого выхода с полигона.

Ильва едва переставляла ноги. Тренировка с Брандом снова выжала её досуха — магистр заставлял её удерживать огненный щит под градом ледяных сосулек, пока у неё не пошла носом кровь. Она была злая, голодная и чувствовала себя выжатым лимоном. Ей хотелось только одного: добраться до кровати и упасть лицом в подушку.

— Эй, Кустик! — раздался бодрый голос над ухом.

Она подняла голову. Виктор стоял перед ней, широко улыбаясь. На нем не было ни следа усталости, а в глазах плясали те самые бесята, которые обычно предвещали либо большие проблемы, либо грандиозную авантюру.

— У меня нет сил на твои шутки, — буркнула она, пытаясь обойти его.

— А силы и не понадобятся, — он бесцеремонно схватил её за руку и потянул за собой. — Только глаза и нос. Идем, у нас билеты в первый ряд.

— Куда? — вяло упиралась она. — Виктор, я хочу спать...

— Успеешь выспаться, — отмахнулся он, не сбавляя шага. — Поверь мне, ты не захочешь это пропустить. Это лучше, чем ужин, это пища для души!

Он тащил её через парк, петляя между аллеями, пока они не вышли к комплексу студенческих купален. Это было приземистое каменное здание с высокими трубами, откуда обычно валил пар.

Но сегодня пара не было видно. Зато перед массивными дубовыми дверями мужского отделения собралась толпа.

Здесь были все: и первокурсники, сбившиеся в стайки, и старшекурсники, лениво обсуждающие что-то, и даже несколько преподавателей, которые, казалось, просто проходили мимо, но почему-то задержались.

— Что здесь происходит? — нахмурилась Ильва, пытаясь вырвать руку. — Очередная драка?

— Лучше, — ухмыльнулся Виктор. Он встал на цыпочки, пытаясь заглянуть поверх голов. — Черт, ничего не видно. Слишком много народу набежало. Я, конечно, рассчитывал на аншлаг, но не на такой же...

Он огляделся, цокнул языком и потянул её к соседнему учебному корпусу.

— Сюда! Быстрее, пока не началось!

Они взлетели по лестнице на второй этаж. Виктор распахнул окно, выходящее на галерею, и вытащил её наружу. Отсюда, с балкона, площадь перед купальнями была видна как на ладони.

Ильва, все еще ничего не понимая, облокотилась на перила.

— Виктор, ты можешь объяснить, зачем мы здесь? — спросила она раздраженно. — Почему все пялятся на двери бани? Они ждут пришествия водного духа?

— Почти, — Виктор посмотрел на часы на башне. — Мы пришли за... эмпирическими знаниями. Изучаем влияние химии на социальный статус в замкнутом коллективе. Смотри внимательно. Сейчас вылетит птичка.

В этот момент массивные двери купальни не просто открылись — они распахнулись от мощного удара изнутри, с грохотом ударившись о стены.

Из клубов пара, который, казалось, имел странный зеленоватый оттенок, вывалилась группа тел. По-другому это назвать было нельзя. Они не шли, они выпадали, спотыкаясь друг о друга, кашляя и хватая ртом воздух.

Ильва прищурилась... и её челюсть медленно поползла вниз.

Первым вылетел Рейф.

Вожак «городской стаи», красавец и гордость своего клана, сейчас выглядел так, словно его пожевал и выплюнул болотный тролль.

Он был замотан в полотенце, которое едва держалось на бедрах. Но не это привлекало внимание.

Его густые, черные волосы, которыми он так гордился, исчезли. На голове остались лишь жалкие, редкие клочки, торчащие островками на абсолютно гладком, блестящем черепе. Его волчьи уши, обычно пушистые, теперь напоминали два лысых кожистых лопуха, сиротливо торчащих по бокам.

Но самым страшным было не облысение. Кожа Рейфа— на лице, на груди, на плечах — была покрыта яркими, кислотно-розовыми пятнами, которые в некоторых местах переходили в трупно-зеленый цвет.

Следом за ним вывалилась его свита. И они выглядели не лучше.

Второй вульфен потерял всю шерсть на хвосте, и теперь тот волочился за ним, как лысый розовый червяк.

Девушка-кошка, прикрываясь какой-то тряпкой, истошно визжала, ощупывая свою голову, где вместо изящных ушек теперь красовались два гладких бугорка.

Но хуже всего пришлось урсинам. Медведи-оборотни отличались от людей повышенной волосатостью по всему телу. Сейчас же эта шерсть отваливалась с них пластами, прямо на ходу, обнажая рыхлую, бледную кожу, тоже раскрашенную в цвета безумного маляра. Они выглядели как гигантские, ощипанные и больные крысы.

И запах.

Даже здесь, на втором этаже, Ильва почувствовала его. Ветер донес до галереи амбре, от которого у неё заслезились глаза. Это была не просто вонь. Это был концентрированный, удушающий смрад тухлых яиц, разложившегося мяса и секрета скунса, усиленный жаром парилки.

Толпа внизу отшатнулась единой волной. Студенты зажимали носы, кашляли, закрывали лица рукавами.

— Что это?! — раздался чей-то испуганный вопль. — Чума?! Проказа?!

— Фу-у-у! Ну и вонища!

Рейф, шатаясь, остановился посреди площади. Он безумно вращал глазами, пытаясь понять, что происходит. Он открыл рот, чтобы рявкнуть на толпу, приказать им замолчать, но вместо грозного рыка из его глотки вырвался сиплый, жалкий визг — видимо, пары этой дряни подействовали и на связки.

Он провел рукой по голове, и на его ладони остался последний клок волос.

На секунду повисла тишина. А потом кто-то в толпе хихикнул.

Этот смешок стал искрой в пороховом погребе. Через мгновение площадь взорвалась хохотом. Смеялись все. Первокурсники тыкали пальцами, старшие сгибались пополам, преподаватели отворачивались, пряча улыбки в воротники.

Величественный вожак, который еще вчера унижал других, теперь стоял посреди двора — лысый, розовый, воняющий дерьмом и страхом. Он был не страшен. Он был жалок и смешон.

Ильва смотрела на это, и ледяной ком в её груди начал таять. Она вспомнила его слова: «Подстилка. Мусор». Вспомнила его надменный взгляд.

А теперь она видела розового поросенка с лысыми ушами.

Из её груди вырвался смешок. Потом еще один. И вдруг она рассмеялась — громко, звонко, до слез, опираясь на перила, чтобы не упасть.

Виктор, стоявший рядом и с довольным видом наблюдавший за плодами своих трудов, вдруг перегнулся через перила галереи. Он сложил руки рупором и, набрав в грудь побольше воздуха, заорал на весь двор, перекрывая шум толпы:

— ЭЙ, РЕЙФ! — его голос, усиленный командирской привычкой, ударил как хлыст. — ОТЛИЧНЫЙ ПРИКИД! РОЗОВЫЙ ТЕБЕ К ЛИЦУ! ЭТО НОВЫЙ СТИЛЬ «ОБЛЕЗЛЫЙ АЛЬФА»?!

Рейф задрал голову. Его налитые кровью глаза нашли Виктора и смеющуюся Ильву на балконе. Он узнал их и его лицо исказилось в гримасе бессильной ненависти. Он попытался броситься к зданию, но поскользнулся на собственных мыльных ногах и с размаху шлепнулся на задницу, под новый взрыв хохота толпы.

Виктор выпрямился, отряхнул ладони и подмигнул Ильве.

— Урок окончен, — сказал он с кривой, злой ухмылкой, которая делала его похожим на демона. — Пошли ужинать. У меня от этого запаха аппетит разыгрался.

Дорога до общежития превратилась в сплошной приступ истерии. Ильва, которая обычно ходила тихо и настороженно, сейчас то и дело фыркала в кулак, а иногда просто останавливалась, сгибаясь пополам от беззвучного смеха, и вытирала выступившие слезы.

— Ты видел его хвост? — выдавила она, хватаясь за бок. — Он был похож на дождевого червя! Лысый, розовый... Ох, боги...

Виктор шел рядом, довольный собой, как кот, укравший сметану.

— А как же, — кивнул он. — Это был штрих мастера. Я специально добавил в смесь закрепитель цвета. Теперь он будет светиться в темноте еще недели две. Очень удобно для ночной охоты — дичь будет умирать от смеха раньше, чем он добежит.

— Но как? — Ильва наконец успокоилась достаточно, чтобы задать вопрос, который мучил её с момента выхода на балкон. — Как ты это сделал, Виктор? Ты не мог просто проклясть их. Это какая-то другая магия?

— Магия — это для ленивых, — наставительно поднял палец Виктор. — Настоящие диверсии делаются руками и головой.

Он картинно поправил воротник, входя в роль лектора.

— Итак, курсант Ильва, слушай вводную. Разведка донесла, что наш объект, кодовое имя «Плешивый», имеет слабость к водным процедурам. Каждый вечер после тренировки он и его свита оккупируют ВИП-кабинки в купальнях. У старшекурсников там свои шкафчики, ключи от которых они хранят с тщательностью пьяного гоблина — то есть, вешают на гвоздик у входа, пока парятся.

Виктор развел руками.

— Дальше — дело техники. Я, используя свои непревзойденные навыки скрытного проникновения, то есть, просто надев халат уборщика и взяв швабру, проник на вражескую территорию. Нашел их шкафчики и заменил их элитное «Масло Горного Вереска» на мой авторский коктейль «Лысый и Вонючий».

— Ты подменил масло? — ахнула Ильва. — Но они же должны были заметить!

— Не-а, — помотал головой Виктор. — Я же не идиот. Я поработал над консистенцией и запахом. В холодном виде моя смесь пахнет лавандой и выглядит как слеза младенца. Но стоит ей нагреться от горячей воды и пара, как начинается химическая реакция. Вонь, цвет, депиляция — все тридцать три удовольствия в одном флаконе.

Ильва хихикнула, представив лицо Рейфа, намыливающего голову этой дрянью.

— А толпа? — спросила она. — Откуда там столько народу? Ты же не мог знать, когда именно они выйдут.

— О, это было самое простое, — Виктор самодовольно ухмыльнулся. — Люди — существа жадные и любопытные. Я всего лишь развесил пару объявлений на доске у столовой и шепнул паре болтливых первокурсников, что сегодня у купален будет аттракцион невиданной щедрости.

Он сделал паузу, выдерживая драматический момент.

— Я сказал, что алхимики из старших курсов перепутали рецепт и сварили партию «Зелья Абсолютной Памяти» вместо средства от мозолей. И теперь, чтобы скрыть ошибку от преподавателей, они будут раздавать его бесплатно, но только полчаса и только у входа в бани.

— «Зелье Памяти»? — Ильва прыснула. — И они поверили?

— Перед экзаменами студенты поверят даже в то, что если лизнуть жабу, станешь умнее, — философски заметил Виктор. — Так что аншлаг был обеспечен. А тут вываливается наш плешивый. Эффект неожиданности, плюс разочарование толпы, плюс... ну, ты видела.

Они подошли к дверям общежития. Ильва остановилась, прислонившись спиной к стене, чтобы перевести дух. Её ребра все еще ныли, но эта боль была ничем по сравнению с тем облегчением, которое она чувствовала.

— Спасибо, — сказала она, глядя ему в глаза. — Это было... лучше, чем если бы я сломала ему нос.

— Я же говорил, — подмигнул Виктор. — Унижение страшнее боли. Кости срастутся, а вот кличку «Розовый» он теперь не смоет до конца учебы.

Он вдруг принял пафосную позу, выпятил грудь и, скривив лицо в гримасе высокомерия, прорычал, пародируя голос Рейфа:

— О, дикарка! Вступай в мою стаю! Мы будем вместе бегать по лесу, сверкать лысыми макушками и пахнуть как куча навоза! Ты познаешь истинную силу...

Ильва согнулась пополам, задыхаясь от хохота. Слезы градом катились по её щекам.

— Хватит! — простонала она, хватаясь за бок. — Прекрати, Вик! У меня же ребра болят! Пощады!

— Никакой пощады врагам! — провозгласил он, открывая перед ней дверь. — Прошу, мадемуазель. Ваш розовый принц повержен.