Часть 17 "Будто бы ничего и не произошло" 14л (1/2)
«Мои дорогие и любимые ❤️
Я решила добавлять в начале текста один саундтрек — песню, с которым ассоциируется у меня глава. Если что жду от вас отзывы и ваши мнения✨»
«НепроизошлоТрек — Zoloto ‧ 2024 г.»
На базе было… тихо. Настолько, что Ультра Магнус не сразу поверил собственным аудиосенсорам. Он неподвижной скалой простоял у стены несколько часов, не сводя взгляда с освобождённого заключённого. И, будь это дело неладно и проклято, вынужден был признать: Шоквейв работал с безупречной дисциплиной и пугающей аккуратностью. Ни суеты. Ни лишнего жеста. Только точность, методичность и холодная концентрация. То, чего не хватало порой его бойцам.
Тишина здесь была особенной — стерильной, сосредоточенной и глубокой, рабочей. Такой, в которой слышен порядок. Контроль. Власть одного лишь меха.
Шоквейв работал усердно, как всегда, но не спешил. Каждое касание консоли — выверенное, каждое переключение — осмысленное. Он не спешил и не замедлялся, будто находился в собственной временной шкале, где всё происходило ровно тогда, когда должно. Ни на миг он не напоминал заключённого. Скорее — специалиста, которому наконец дали инструменты.
Даже предаконы подчинились этой тишине.
Даркстил и Скайлинкс лежали у консоли, сплетясь корпусами, и их дыхательные циклы выровнялись и слились. Они не дремали — просто отдыхали рядом, в состоянии редкого для них покоя. Предакинг лежал на боку, неподвижный, массивный, как часть этой системы. Его крылья были расправлены ровно настолько, чтобы укрыть четвертое недоразумение — Мериду. Она спала, прижавшись к тёплому боку, и её корпус едва заметно поднимался и опускался в такт его системам и вибрации.
Никакого шума. Никакой суеты. Только тихий гул базы и редкие сигналы консоли. Лишь порой — иногда, Шоквейв на долю секунда переводил взор единственной линзы на мирно отдыхающих его подопечных.
Ультра Магнус отметил эту блаженную для его сенсоров тишину и покой с неожиданным, почти болезненным удовольствием. Он не видел подобного с тех пор, как предаконы появились в их жизни. А с появлением Мериды — и подавно пропал покой. Обычно пространство вокруг неё всегда было наполнено тревогой, ожиданием сбоев, вспышек, катастроф. Сейчас же… всё словно встало на свои места. Шоквейв словно стал связующим среди этих четырех, став неотъемлемой пятой единицей. Пришлось признаться себе, что выглядит правильно.
— Мерида, — произнёс Опекун, склонившись к фемке, свернувшейся на боку предакона. — Пора проснуться.
Лишь констатация необходимости. Он ждал, не торопя, не требуя. И когда она проснулась, улыбнулась ему — устало, доверчиво — в этом не было ничего показного. Даже напоминание о энергоне был лишён лишних жестов. Он просто адаптировался к ее режиму. Нашёл решение. Терпеливо, спокойно, без раздражения. Так, как поступают не из чувства доброты, а из возложенной ответственности.
И, пожалуй, именно это напугало Ультра Магнуса сильнее всего. Не жестокость. Не сила. А контроль. Полный. Абсолютный. И направленный не на разрушение, а на удержание хрупкого равновесия, но при этом не позволяющий выходить за рамки. И их подчинение. Безусловное и безмолвное. Шоквейв обзавелся своей небольшой, но опасной армией. Потому что Предакинг — Король, подчинился своему Альфе.
Предакинг, уже в робо-форме, стоял в стороне и смотрел на своего создателя. В его взгляде не было подчинения в привычном смысле. Было признание. И тихое, почти детское стремление быть рядом. Но он не подходит, боясь, что не найдет, что сказать.
База словно замерла в своей тишине. Кибертрон — пусть и израненный — в этот момент не рвался их поглотить в небольшом помещении. И в этой тишине Ультра Магнус впервые допустил мысль, которую до этого гнал прочь: иногда чудовище — это единственное, что способно удержать мир от окончательного распада. Даже если это чудовище — лишенный чувств и эмоции десептиконский садист.
Шоквейв ставит на стол планшет и раскидывает в воздухе магнитные датчики, что в миг стала левитировать над столом и раскрыл голограмму планеты. И начал расчеты. То, как он работает — искусство. И даже мешать не хочется. Не хочется влезать. Ультра Магнус с рекерами подходят, но не нарушают обещанную границу. Заключенный под их взором и никуда ему не деться. Судя по монотонному решению задачи убегать он не планирует.
Не успел командующий подумать, что действительно, может, из этой затеи выйдет что-то дельное, как тут же его мысли прервал топот фемких шагов, которая случайно ушла в глубокую фазу оффлайна и упустила момент, когда Опекун переместился за стол.
Перепуганная, что действительное было сном или его обратно упекли за решетку, Мерида нервозно и нестабильно побежала в сторону ученого, который не спеша поворачивал голову в ее сторону. Кажется, даже не удивляясь. Явно не знающая о понятий «личные границы», фемка прилипает к широкой темно-фиолетовой спине меха, пока тот стоял с чувством обреченного принятия на контакт с эмоционально незрелой фемкой.
— Садись.
Мерида не говорит ничего, словно это требует огромных усилий. Фемка слабо улыбается и выполняет сказанное, садясь рядом, после чего растянулась верхней частью корпуса по поверхности стола, намереваясь продолжить свой оффлайн. В целом, Шоквейв и до этого отмечал пассивные поведение подопечной. Раз хочет отдыхать — пускай отдыхает.
А он продолжил работу. Проблем было много. Самое фундаментальное — отсутствие нужного оборудования и достаточно качественной техники. Шоквейв был обескуражен компьютерами на базе — они явно заслуживали свой заслуженный дезактив в мире техники. Допотопное старье таких времен, что даже он, будучи ученым-инженером, стер все архивы по управлению программами времен еще до Золотого Века расцвета Кибертрона. Да, Мегатрон его разбаловал новыми технологиями.
Медленный старт и стабильный быстрый процесс дальше, либо быстрый старт и медленный, точнее — бесконечный конец?
Разумно будет начать с инвентаря. И Шоквейв начал вскрытие старого компьютера, чтобы сменить центральный модуль и перезаписать программу десепатиконского кода.
— Что ты делаешь?
Ученый повернул голову в сторону Ультра Магнуса, который наконец-то решил подойти, а не следить со стороны.
— Перенастраиваю технику.
— У нас нет на это времени. Буря надвигается.
— Буря — не единственная проблема, которая требует внимания, — отвечает Шоквейв и поворачивается к нему всем корпусом. — Как только Кибертрон станет пригоден для жизни, он станет маяком. Прежде чем встречать кого-либо, нужно подготовиться — камеры и датчики слежения, тюрьмы для крайне буйных представителей и запасы энергона в больших количествах. И это только начало.
— Крайне буйных? — усмехнулся командующий. — Не будет ли это на руку тебе?
— В данном случае — нет, — холодно ответил Шоквейв и перевел взор моноокуляра на спящую за столом фемку. — Моя первостепенная задача — ее вырастить. Мерида нуждается в физическом, так и психологическом покое. Для этого нужна благоприятная среда. Как и для моих создании.
На последнем заявлении Даркстил и Скайлинкс издали протяжный звериный треск клювом, пощипывал друг друга за сменяющие пластины корпуса.
— Мне нужно оборудование, — снова заговорил Шоквейв. — Мое — личное. Предаконы доставят, как только я налажу контакт с вашей древней техникой.
Ультра Магнус не ответил. Не возразил. Это логично. Все сказанное ученым правильно и правда. Но все же…
— Чего ты добиваешься?
Шоквейв замедлился. Он остановился и, если честно, он не знает, чего добивается.
Внутри он все еще верен их делу и не готов отказываться от идеалов десептиконов. И он ненавидит всех автоботов, кто бы это ни был. Но так же понимал, что его положение крайне нестабильное. Если его создания могут пережить и скрыться из виду в случае боя, то… Создание его господина не переживет этого.
И к тому же она не растет. Даже больше — в массе Мерида стала меньше из-за нехватки энергона, перенесенной болезни и морально угнетающего стресса. Неблагоприятная среда могла вызвать еще более необратимые процессы в развивающемся корпусе. Это надо исправить.
Чего бы ни было, как бы все произошло, Шоквейв обязан довести дело до конца — вырастить ее. Мегатрон вернется — и это точно. В этом ученый уверен. До этого момента он должен спрятать его единственное создание. И он это сделает на самом видном месте — среди врагов, чтобы не вызвать подозрения в дальнейшем. Как-только она достигнет статуса взрослых они сделают ход. До этого момента нужно ждать и набираться терпения.
— Вы уничтожали миры один за другим. Сжигали территории — свои и наши. И теперь я должен поверить, что ты печешься о своих «питомцах»? — нахмурился командующий.
— Прикажи Мегатрон сейчас — я сожгу этот мир дотла снова, — мрачно отозвался Шоквейв. — К вашей удаче его настигла… хандра. Поэтому я развлекаю себя уходом за интересными созданиями.
—…
— Восстанавление Кибертрона — верное решение. После возвращения нашего Лидера право голоса вернется к нам, — слишком уверенно говорит ученый. — И я не хочу терять время, когда могу начать реставрацию уже сейчас.
— Мегатрон падет. И ответит за все свои деяния, — процедил сквозь сжатые в плотные тиски денты произнёс Магнус. — Я не дам ему продолжить свою тиранию. Достаточно с вас.
— Да? — издеваючи спрашивает Шоквейв, выдержав паузу, на что командующий нахмурился. — С чего ты решил, что я говорю о Мегатроне?
— …
В понимании Ультра Магнуса, Шоквейв — безискровое существо, ничуть не отличающийся от выродков Юникрона. Даже Мегатрон кажется более лояльным, чем этот ученый, потому что на первого можно подействовать эмоционально, и функционально более полноценен, в обычном понимании — живее, чем Шоквейв. А он… слишком непредсказуем. То, что он считает логичным может быть абсолютно аморальным. Но тем не менее фиолетовый десептикон проявляет опеределянную эмпатию к тому, что создал путем науки.
***
Мерида сидела рядом с Шоквейвом, не мешая и не требуя внимания. Полулёжа на холодной поверхности стола, она подложила ладони под себя и смотрела сквозь полуприкрытые линзы, больше ощущая, чем видя. Его эм-поле — тяжёлое, устойчивое, идеально выверенное — расходилось ровными волнами, без скачков и искажений. Оно не давило. Не подавляло. Оно удерживало. А ее собственное поле постепенно подстроилось под его ритм, синхронизировалось, словно нашло давно утраченный ориентир. Тревожные колебания сглаживались, шум в процессоре затихал, мысли растворялись, уступая месту холодному, кристально чистому спокойствию, которое нёс в себе Шоквейв. Рядом с ним мир становился проще — без лишних вопросов, без необходимости быть настороже.
Оффлайн накрыл её мягко, почти незаметно. Не как бегство, а как естественное продолжение доверия. Безмятежность рядом с опекуном оказалась сильнее усталости, сильнее страха, сильнее памяти о боли. В этом сне не было защиты — в ней не было нужды.
Балкхед, стоявший на посту поодаль, невольно задержал взгляд. Картина перед ним была странной и… неправильной для всего, что он знал о десептиконах. И всё же слишком узнаваемой. В памяти всплыл образ его маленького человеческого друга — как она так же устраивалась рядом, неважно, был ли он занят или просто молчал. Главное — рядом.
Он отвернулся, не желая нарушать момент, ощутив тоску:
Моя маленькая Мико…
Вокруг Шоквейва и Мериды словно сомкнулся купол тишины. Рабочие системы гудели, консоль отзывался тихими сигналами, — но той редкой, глубокой тишины, которая возникает, когда всё находится на своих местах. Ни один из присутствующих не решался её нарушить.
Даже сам Шоквейв, холодный, расчётливый, лишённый привычной для других эмпатии, ощущал устойчивость момента. Ему не требовалось проверять показатели её состояния каждую секунду. Он знал — подопечная в стабильной среде и может расти дальше. Что еще ему, как ответственному за ее взросление, опекуну, надо?
Для Мериды же это значило больше, чем просто покой. Она боялась — всё ещё. Боялась, что он исчезнет. Что его снова отнимут. Что мир, который она не понимала, снова окажется сильнее неё. Но теперь страх не разъедал изнутри — он был приглушён уверенностью, что рядом тот, кто найдёт решение. Всегда.
Даже если решения не существует — Шоквейв не позволит ей пропасть. И потому она не хотела выпускать его из поля зрения.
***
Мериде нравилось общество своего Опекуна. Он был всесторонне развит, умен, интересен в общении и, казалось, всегда знал ответ на любой её вопрос. С ним было спокойно — так, как бывает рядом с тем, кто устойчив и неизменен, словно опора, на которую можно положиться, не опасаясь, что она исчезнет.
Существовало лишь одно выражение, на которое Шоквейв никогда не отвечал и на которое не реагировал никак. Её дежурная фраза, произносимая почти неосознанно, каждый раз одинаково тихо:
— Я тебя люблю.
И она действительно любила. Так, как умела и как знала. Без физического влечения, без похоти и без корысти. Без расчёта и без цели. Просто — потому что. И вопреки всему.
По меркам Кибертрона она всё ещё была ребёнком, особенно рядом с ним. Потому её чувство казалось чем-то временным, ошибкой незрелого процессора. В какой-то день, думалось, она проснётся и осознает: всё это было лишь глупостью, естественным этапом формирования личности, который пройдёт сам собой.
У Шоквейва к Мериде не было столь же сильных чувств. Но они были. Иными. Холоднее, глубже, закреплённые долгом и ответственностью — и всё же подкреплённые логическим пониманием её значения в будущем. Он не позволял себе называть это привязанностью, но отрицать полностью тоже не мог.
Раньше он полагал, что Мегатрон отправит её в поле боя, как только у неё сформируется Т-шестерня трансформации. Так было бы рационально. Так поступали всегда. Однако, к его удивлению, Тёмный Лорд не проявил к ней интереса как к солдату. Он позволил ей расти в условиях заботы и своеобразного тепла — настолько, насколько это вообще было возможно с их репутацией.
Но теперь Шоквейв думал иначе. В сравнении со всеми ними Мерида была лучшей. Технически — безупречно развитой для своего возраста. Самым удачным вложением их ресурсов, времени и усилий. Она стоила всего, что в неё было вложено — и даже больше. Потому что Мегатрон, как бы прискорбно это ни звучало, был уже стар. Его голова получала ранения в десятки раз чаще, чем у любого другого — и ни один из этих ударов не проходил бесследно. Психоэмоциональная нестабильность стала хронической, а сама вражда давно утратила для него первоначальный смысл, превратившись в инерцию.
Физически он тоже начинал сдавать позиции. Он почти проиграл инсектикону — противнику, которого раньше уничтожил бы за считанные секунды, не утруждая себя анализом. Чего нельзя было сказать о ней. О его создании. О его продолжении. О наследии, что молодо и сильно. Полна амбиции и жажды. Голода.
Мерида была велика для своего возраста. Её восьмиметровый рост не являлся пределом — ей предстояло вырасти почти вдвое. Заострённые кончики пальцев, ширина ладоней, размах плечевых сегментов, гибкость позвоночного каркаса, сила хвата и мощность сервоприводов значительно превышали средние показатели любого солдата. И всё это — без активации оборонных протоколов. А что будет, когда она станет тем, кем должна быть? Пока она существовала сама по себе, вне боевых режимов. Но внутри неё уже было прошито иное «я» — код солдата, впаянный в саму искру. Он дремал. Ждал. Адаптировался. И готовился к пробуждению.
Шоквейв считал её нрав непривычно мягким. Это было одновременно преимуществом и уязвимостью. Хорошо — потому что она умела терпеть, анализировать и думать, прежде чем действовать. Она не бросалась в конфликт сгоряча, не поддавалась импульсу. Плохо — потому что она избегала конфронтации даже тогда, когда огонь раздора уже полыхал открыто.
К счастью, Мерида была кротка и слушалась его. Она не оспаривала указания, не пыталась доказать свою правоту, не шла наперекор. В противном случае управлять тем, кто теоретически способен тебя убить, было бы куда сложнее.
Мерида слабо разлепила оптограни и белые кольцо света на фоне красного цвета фокусируется на нем. Сознание возвращалось медленно, будто нехотя. Системы ещё догружались, а окружающий мир воспринимался фрагментами — тени, очертания, холодный свет. Она не шевелилась, лишь глубже втянула воздух, словно проверяя: всё ли на месте, всё ли цело. Шоквейв уловил короткое, узнаваемое приветствие её электромагнитного поля и перевёл моноокуляр на неё, фиксируя малейшие отклонения в показателях.
Праймус… как же ей не хватало этого. Быть рядом. Видеть его. Чувствовать присутствие — с того самого момента, как она потеряла его из виду. Его спокойствия. Его тяжёлого, всезнающего взгляда, который сканировал её насквозь, будто видел не корпус, а саму искру, все сомнения и страхи, спрятанные глубоко внутри.
Рядом с ним мир становился устойчивым. Предсказуемым. Контролируемым. Но сейчас Мерида ясно осознавала: у неё есть роль. Роль, которую предстоит исполнить, когда придёт время. И от этого становилось страшно. Этот долг нельзя было переложить на кого-то другого. Нести его предстояло ей самой. А она не знала ни своего прошлого, ни настоящего — не понимала, кем была и кем является теперь, чтобы однажды сделать правильный выбор в будущем.
Белое кольцо в её оптограни дрогнуло. Она продолжала смотреть на Шоквейва, словно надеясь, что он скажет что-то. Что даст ответ. Что, как всегда, знает выход. Но он молчал.
— Опи? — обращается она и принимает сидячее положение за рабочим столом. — Я могу кое-что спросить?
Шоквейв знает этот тон — разговор будет тяжелый и далеко не приятный. И так же знает, что не должен отказывать ей. Потому что он — единственный источник информации для нее. И понял по ее взгляду — глубокому и упрямому, что сказанное им принято во внимание.
Она говорила полушепотом, сидя рядом за длинным столом, полностью повернувшись к нему корпусом. Шоквейв на мгновение осмотрелся. Не заметил слежки или прямого подслушивания. Только затем кивнул.
— Я говорила с автоботами и они… Я здесь жила, пока ты был в заключении. Слушала их. Присматривалась. И они даже… вылечили меня.
Шоквейв слушает не перебивая. И в интонации улавливает чувство вины. Словно Мерида поняла, что опекун увидел то, что она пытается скрыть, опустила взгляд. Выждала паузу. И снова заговорила.
— Их история сильно отличается от того, что мне рассказал Старскрим. И, наверное, где-то он и приврал, но ничего из сказанного им я не нашла в архивах. И они… Они …
— Дальше, — немного подталкивает мех, ощутив сомнение.
— И они говорят о единстве. О мире. О жизни. Разве мы не того же хотели — равенства? — удивилась Мерида. — Старскрим мне рассказал о шахтере взявший себе имя Прайма, чтобы его услышали. И я знаю, что было угнетение рабочего класса. И поэтому десептиконы желали войны? Ради справедливости? Мы хотели войны ради войны?
Шоквейв не любит разговоры о войне. Он с искренним признанием может сказать, что ненавидит войну, потому что отвлекает от его дел.
— Всё сложнее, — ответил он наконец. Антенны приняли нейтральное положение, моноокуляр сфокусировался на её лице. — Термины «справедливость» и «мир» субъективны. Их наполнение зависит от позиции наблюдателя. Когда первые будущие десептиконы выбрались из шахт Каона, пренебрежение не исчезло. Оно лишь сменило форму. Каонцы ожидали справедливости. Того «мира», который ты описываешь.
— Мира не было? Но они пишут, что мы — зло, — шепнула Мерида. — Что это мы начали войну.
— «Автоботы — свет, десептиконы — тьма» — удивительно удобная и потому живучая ложь, — словно издал смешок Шоквейв и выдержал паузу. — Я — ученый из Каона, поэтому избежал участи угнетенных. И был по ту сторону, пока этот мир не разделился на автоботов и десептиконов.
Мерида вздрогнула и ее реакция была красноречивее любых слов. Она в неверии смотрела на опекуна, словно видела впервые. А тот неотрывно следил за сменяющую друг друга мимику на ее лицевой.
— Ты был… автоботом? — осмелилась она спросить.
— Не совсем, но рассматривал их политику. Быстро кончаемые ресурсы нашей планеты и бесконечная коррупция власти вынудили многих принять стороны, — заговорил снова мех. — Я считал, что смогу убедить сенат найти альтернативу для энергона.
— Я не понимаю. То есть, автоботы были до десептиконов? Я думала, что война разделила всех на двое.
— Изначально не было никаких десептиконов. Автоботами называли всех, кто живет на поверхности. На фракции никто не делился. Трансформеры различались по диалектам общения и назывались в честь городов, в котором активировались.
— Старскрим воссианец, — вспомнила Мерида. — Он говорил про себя, «свободолюбивый воссианец».
— Да. «Свободолюбивые воссианцы. Благородные иаконцы. Гордые тарнийцы. Чистолюбивые симфурцы. Жестокие каонцы». Удобная классификация. Стереотипы. К действительности не имеют отношения. — Моноокуляр сместился, фиксируя реакцию. — До фракционного деления автоботы и будущие десептиконы активировались в одних и тех же городах. Происхождение не определяло моральный вектор. Если бы данный тезис был верен, трансформеры, созданные в Каоне и впоследствии вошедшие в ряды автоботов, также подлежали бы маркировке как «жестокие».
— …
— Я — каонец. Как и Лорд Мегатрон. Как и Саундвейв. И мы отличаемся друг от друга, хоть и имеем некие сходства в мировоззрении. — Короткая пауза. — Однако для автоботов это правило не применялось. Это и есть двойной стандарт. Инструмент идеологии. Не характеристика реальности. Реальность автоботов полна пустых слов.
Мерида задумчиво повернула голову на бок и выдержала паузу. Она забыла, что спрашивала. Точнее отвлеклась от своего вопроса. Если Шоквейв был ученым, а Мегатрон шахтером, а Саундвейв информационным архивистом, то с виду и не скажешь, что они похожи чем-то.
— Ты сказал, что каонцы отличались, — снова вошла в колею юная фемка. — Почему?
— По совокупности факторов. Физически каонцы массивнее и плотнее других представителей нашей планеты. Конструктивно — приспособлены к добыче и переработке тяжёлых металлов и энергоновых кристаллов. Это следствие среды активации. — Словно всю жизнь ждал этого вопроса отвечает Шоквейв.— Психоэмоционально у каонцев доминирует приоритет достижения цели. В условиях глубоких шахт решения принимаются под постоянным давлением. Временным. Пространственным. Ресурсным. Ошибка в недрах Каона не допускает коррекции. Она равна смерти.
— Каонцы кормили всех жителей Кибертрона? — Спрашивает Мерида удивившись. — Вся тяжелая работа была на них?
— Основная — да. Как Восс был ближе к космосу, так и Каон был ближе к ядру планеты. Сикеры стали первыми властителями небес. Через Каон проще было достичь ядра планеты из-за нестабильности породных плит. Все шахтерские работы начались с нее. И ее жители стали главными добытчиками, потому что умели обращаться с рудами, что находили в процессе поиска кристаллов энергона.
— Это все равно нечестно, — возмутилась Мерида. — Как тут не стать жестоким? Странно, что никто не выступал до Лорда Мегатрона при таких-то условиях.
Шоквейв задумался. Сканирует ее эмоции и понимает, что то, что делает Мегатрона — Мегатроном в ней есть. Самая главная черта — непримиримость.
— Вообрази, что подобная «несправедливость» длится не одно тысячелетие, — произнёс монотонно Шоквейв. — И не два, и не три. Затем вообрази, что по истечении этого срока пытаются встроить в унифицированную систему правил и мышления, не проявляя интереса ни к условиям вашего существования, ни к нашим взглядам, ни к опыту. Единственным предложенным решением стало подчинение. Для Каона, города, где подчинение закладывается с момента активации. Это эксплуатация и служение, замаскированная под порядок.
-…
— Кибертрон — наша Родина, — сказал холодно и твердо Шоквейв. — Не меньше, чем их. Это наши города. Наши уровни. Наши шахты. Энергон. Мы имеем на свои территории такие же права, как автоботы. Но нас унижали методично. Принижали институционально. Использовали системно. Не как временную меру — как норму. Наглости не было предела, а терпение кончалось. Пока автоботы позволяли себе радоваться каждому циклу, каонцы умирали. От голода. От болезней. От износа корпусов, признанного допустимым. Это называлось порядком. Юридически. Морально. Фактически — дискриминация.
— …
— Мегатронус поднялся первым из низов, — произнёс Шоквейв, помня все и рассказывая с первых уст. — Он вышел против системы угнетения, существовавшей задолго до войны. Я поддержал его, потому что в первую очередь он — Каонец. Я понял, что он хотел сказать, не смотря на отсутствие должного языка общения, ведь Мегатрон был создан в самом низу шахтерских скважин — на самом дне планеты, отчего его диалект общения кардинально отличался от моего — появившегося на самом первом пласту Кибертрона на территории Каона. Однако в плане дискриминации на нас с ним смотрели одинаково — как на ничтожество. По сути своей шахтеры добывали всем пропитание, а я, как ученый, внес вклад в развитие их городов. Деятельность труда, совершенно не пересекающиеся между собой, однако для автоботов не было никакой разницы, ведь мы — каонцы.
Мерида неотрывно смотрит в его моноокуляр и словно видит прошлое — несправедливое и жестокое. Шоквейв говорил ровно, максимально сдерживая порыв гнева, казалось бы, на прошлое, что уже не вернуть. Но именно упомининание этой несправедливости вновь пробуждали забытые эмоции, что когда-то были извлечены из него силой. Может, они самостоятельно восстанавливливаются. Никто не знает точно. Но злиться Шоквейв мог, как бы это ни было нелогично.
— Создатель говорил, что ты был сенатором… — говорит Мерида. — Почему имея такой высокий статус ты подвергался дискриминации?
Десептикон выдержал паузу. Тяжелый и огромный корпус издал глубокую вентиляцию и мех слегка повернул голову в сторону, где проходил Нокаут с лечебным энергоном для раненых.
— Был, — соглашается с ее первым замечанием ученый. — Однако автоботы нас предали. Не импульсивно. Не по ошибке. Преднамеренно. Никто не извинился, нам не предоставили обманщика. Наше доверие было растоптано, поскольку в их системе координат мы оставались грязью, с которым можно было не считаться. Ресурсом. Расходным материалом. Допустимой ошибкой. — Короткая пауза. — Разница между Мегатроном и автоботами то, что он не позволил себе простить такое отношение к тем, кто последовал за ним. И не позволил повториться такому обращению. Не дал второго шанса и не ждал повторения того, что без этого повторяется не одно тысячелетие. Потому что автоботы поступили бы так же. Снова. И снова.
-…
— Теперь ты видишь результат их обращения с нами. Война была. И она была той справедливостью, о которой так громко заявляют автоботы.
Мерида молчала. Опущенный взгляд скрывал реакцию, но Шоквейв всё равно фиксировал её: микродвижения корпуса, задержку дыхания, неуверенную паузу между импульсами. Его слова не были резкими — однако в них присутствовала тяжесть. Не ярость, а осадок. Горечь, отложившаяся слоями за циклы войны.
Когда-то он был иным. Она знала это. Не мягче — но живее. До того, как логика стала единственным безопасным убежищем.
— Это они… тебя? — спрашивает она.
— Меня, — ответил Шоквейв. Его манипулятор на мгновение коснулся линзы — жест был излишним, нефункциональным. Он не стал его объяснять. — Ты должна обладать полной информацией. Односторонние выводы ведут к ошибочным решениям. — Небольшая пауза, вызвавшая в ней напряжение. — И речь не о мести во имя Мегатрона. Эта концепция устарела. Речь о тебе. И о потенциале, который ты ещё не осознаёшь.
Фемка слабо дрогнула от акцентирования.
— Ты — результат расчёта, выполненного задолго до войны. Но война уничтожила всё, кроме исходных данных. — Он посмотрел на неё внимательнее. — Ты осталась единственной переменной, не искажённой потерями. Это делает тебя… потенциально самым редким вычислительным расчетом.
Эта правдивость и это признание редкое явление для Шоквейва. Но знал, что ей нужно это услышать. Понять. Принять. Подумать.
— Я восстановлю города с расчётом на то, что им будешь править ты.
— Потому что я его…
— Нет, — прервал ее Шоквейв. — Потому что твой разум не отравлен войной. В тебе нет ненависти, что поглотила Мегатрона. Ты не утратила никого, а значит, не подвержена импульсу возмездия. Это делает твои решения более предсказуемыми. И более логичными. У тебя есть возможность узнать всю историю, не пережив ее и взять лучшее из произошедшего. Принять правильное решение — справедливое и рациональное. Ты можешь стать лучшей версией Мегатрона. Не потому что ты — фрагмент его искры. А потому что ты — новая искра. Ты моложе, а значит технически ты совершеннее. Новое поколение всегда превосходит предыдущие.
— …
— В сочетании с твоим происхождением, именно твоя искра — искра твоего создателя даст тебе и только тебе право голоса над угнетенными. Она даёт власть, недоступную остальным. Только Мегатрон обладал правом диктовать условия десептиконам. Автоботы — нет. И никогда не будут.
— …
— На твоей стороне значительно больше воинов, чем ты предполагаешь, — продолжил он. — Охотники. Шестифазники. Предаконы. Инсектиконы. Миниконы. Все они приносили клятву верности Мегатрону. — Короткая пауза — не для эффекта, а для структурирования информации. — Они последуют за тобой. Им известна частота волн твоей искры. Искры нашего Лорда.
Мерида невольно коснулась своей честплейт и нахмурилась. Лишь сейчас к ней пришло осознание масштаба того, что оставил ей создатель. Не как дар — как нагрузку. Имя. Происхождение. Источник власти, от которого невозможно отстраниться. Искра Мегатрона всегда будет стоять над ней. Не как защита — как напоминание. О пути, пройденном через разрушение. О цене, которая уже была заплачена кем-то другим… но отзовётся в ней.
— Но ты ещё ребёнок. И именно на тебе сосредоточена переменная будущего.
— Масштаб этой нагрузки сейчас для тебя непосилен. Это — допустимо. — Он говорил ровно, как фиксировал параметры. — Я возьму на себя расчёт, контроль и направление. И мы найдем себе союзников.
-…
— У меня отсутствует опыт взаимодействия с искусственно созданными формами искры, — продолжил он. — Источники для консультаций отсутствуют. Архивных аналогов не существует. Я не могу верифицировать гипотезы извне. И не могу делегировать наблюдение. Поэтому я требую от тебя лишь одно условие взамен на мои силы: ты доверяешь только мне — любую информацию. Никому более. Не допускай предательства по отношению к себе. Это изменит твое мировоззрение безвозвратно.
— …
— Если ты — лучшее творение прошлого, создание моего господина, — решишь инициировать войну, я поддержу это решение. Не символически. Фактически. И не только я, — добавил он после короткого расчётного молчания. — Поверь моим данным. Жизнь на Кибертроне не предполагает нашего подчинения автоботам.
— Но мы уже проиграли, — шепнула она опечаленно.
— Отнюдь. Временные промахи. Мы не проиграли, когда Мегатрон умирал десяток раз. И не проиграем сейчас, когда вас двое.
-…
Этот разговор был… взрослым. Шоквейв говорил с ней, как с равной. Нет — иначе. Он ставил её выше. Рассматривал как центр системы, вокруг которого уже выстраивал расчёты. Он был готов служить. Готов поднять знамя и назвать ее имя. И в выборе — она или Мегатрон, готов был поставить на нее, потому что был непреклонно уверен, что новое создание превзойдет старое.
— Вдруг у меня не получится?.. Я не вижу в себе ту силу, что есть в моем создателе. Я совершенно не похожа на него! Я…
— Ты — можешь.
Мерида не решается спорить на его холодное утверждение. Шоквейв был непреклонен. Словно на любое ее заявление у него готов ответ.
— Где ты находишь силы не сдаваться? — с сомнением к себе тихим восхищением к его уверенности спрашивает Мерида. — Почему я не такая, как ты?
— Ты и я — десептиконы, — гордо произнес Шоквейв непоколебимый в своей вере. — Сила сама находит нас. Все в свое время.
И как всегда после тяжелого разговора, Шоквейв кивает, словно закрывает этот разговор навсегда. Это было впервые, когда разговор не принес облегчения. Чувство опустошения ложится камнем на еще неокрепший разум. И самое ужасное — страх разочаровать того, кто безоговорочно верит в то, что она может что-то исправить.
А если нет? Если не получится? А вдруг это все ошибка?
***
Уилджек помнил Шоквейва другим. Очень давно — настолько, что воспоминание казалось почти недостоверным — они проходили научную практику вместе. Обменивались гипотезами, спорили о методах, дополняли расчёты друг друга. Помнит ли Шоквейв его сейчас? Вопрос оставался без ответа.
Тогда Джеки и представить не мог, что тот самый мех, с которым он обсуждал протоколы выживания и устойчивости форм жизни, однажды станет их врагом.
Даже в те времена Шоквейв уделял непропорционально много внимания странным, на первый взгляд бесполезным существам. Он утверждал, что природе лучше известно, что такое выживание, и что логично перенимать её решения, а не навязывать собственные. Кто бы мог подумать, что именно из этих размышлений родятся предаконы.
Белокорпусный автобот коснулся лицевой панели и поморщился. Левая оптика была рассечена поперёк и в ближайшее время не подлежала восстановлению. Мысль о том, что виновник остался безнаказанным, раздражала сильнее, чем сама травма. Ирония ситуации только усиливала злость: Шоквейв вновь оказался связан с «обидчиком». Даже сейчас.
Уилджек нёс пост и наблюдал за Меридой, лежащей на поверхности стола. Судя по показателям — глубокий оффлайн. Шоквейв перемещался рядом, размеренно, почти механически: перенастраивал аппаратуру, выводил на экраны данные, инвентарные списки, параметры, значения. Всё выглядело пугающе привычно.
И вдруг фемка, секунду назад полностью расслабленная, резко выпрямилась и повернулась в его сторону. Уилджек невольно вздрогнул, встретившись с её взглядом. Алые линзы с белым кольцом света внутри были настороженными, слишком осознанными для только что пробудившейся.
Он хмыкнул и упрямо посмотрел в ответ. Это было странно. Обычно находить общий язык с кем угодно давалось ему легко — слишком легко. Но сейчас Уилджек был почти уверен: с этой подозрительно неизвестной фемкой он не поладит. И это ощущение ему совсем не нравилось.
— Мерида, — Шоквейв перехватил её внимание, заметив, как она вцепилась взглядом в автобота.
Уилджек без задней мысли переместился с места на место. Едва заметное движение — и этого оказалось достаточно. Мерида резко вскочила на сервоприводы, не отрывая от него взгляда. Рекер нахмурился. Глубокие царапины на лицевой панели сделали выражение голубых линз ещё тяжелее.
— Мерида, — Шоквейв усадил её обратно на стол, жёстко, но точно надавив на плечевые сегменты. — Ты заряжена. Когда ты в последний раз летала?
Ответа не последовало. Она не могла оторвать взгляд. Тогда учёный шагнул вперёд и встал между ними, перекрывая линию обзора и принудительно смещая её фокус на себя.
— Тебе необходимо полетать, — повторил он. — Корпуса твоего типа нуждаются в аэродинамической разгрузке.
Мерида не слышала. Её взгляд скользнул поверх его плеча — туда, где была левая линза Уилджека. Та, что ещё недавно числилась деактивированной. Сейчас она горела ровным, стабильным голубым светом.
— Твоя линза, — произнесла она громко, чётко, обращаясь к рекеру. — Ты видишь левой оптикой?
— Что? — нахмурился Уилджек.
Мерида отступила на шаг и резко ухватилась за голову. Она не могла ошибиться. Поле ощущалось отчётливо — всепроникающее, вязкое, липкое, словно масло на сенсорах. ЭМ-поле Каракса. Его сигнатура. Его способ присутствия.
Это был он. Он мог видеть через неактивные механизмы, через дроны, через то, что считалось «мёртвым». Он нашёл её. Здесь. Он знал.
Пространство базы схлопнулось до размеров её корпуса, сдавливая искру в плотный, пульсирующий узел. Та дрожала с частотой реактивного ранца. Паника накрыла мгновенно — в ту же секунду, как она увидела. В тот же миг, как почувствовала.
— Мерида? — Шоквейв обратился к ней сразу, заметив, как корпус сжался, уходя в защитную конфигурацию. — Каков твой статус?
Статус. Какой может быть статус в момент панической атаки?
— Не смотри на меня, — резко сказала она, вскинув взгляд на рекера, всё ещё стоявшего в полном непонимании. — Я сказала — не смотреть на меня!
— Ты с ума сошла или что? — вспылил Уилджек.