Часть 16 "Цена терпения" 14л (1/2)

Мерида не знает, что такое смерть. Точнее, не видела ее вблизи и не знакомилась лично.

Когда она была маленькой, еще по колено своему создателю, и нуждалась в оффлайне больше, чем сейчас, то часто засыпала в интересных местах и различных позах. Бывало, на полу, где холодно, но так уютно, под рабочим столом своего опекуна, приложившись к его сервоприводу бочком. Шоквейв аккуратно брал ее в свои руки, уложив на сгиб манипулятора и нёс через всю лабораторию в отсек на теплую платформу. А она, еще маленькая и сонная, укладывается удобнее и уходит в глубокий оффлайн, время от времени слыша голоса — полушепотом, чтобы не разбудить ее. Мегатрон приходил «проверить», но пониженный тембр выдавал, что он не желает разбудить её. И Мерида улыбается, сквозь этот теплый сон, обнимающий ее так бережно, где не желали ее тревожить. В этом тёплом, почти невесомом покое было нечто, что она не понимала тогда, но чувствовала всей искрой: её бережно оберегают.

И теперь, будучи уже не ребёнком, а чем-то средним между юностью и взрослостью, она хотела верить, что смерть похожа на то самое чувство. На мягкое тепло, на полудрёму, на тишину за незакрытой дверью, где кто-то говорит шёпотом, чтобы не потревожить её покой. Каждому нужно свое успокоение. Нужен свой покой. Какое-нибудь уютное теплое место, чтобы расслабиться и быть собой — не большим и сильным, а маленьким и нужным.

Нокаут смотрит. Он следит. Ему интересно. Его пациентка сквозь бред лихорадки беспокойно тревожится, пытаясь то встать, то лечь обратно. То обнимая две прохладные фигуры предаконов, то отстраняясь с тихом нытьем.

Лихорадка сводила корпус Мериды в тугие, мучительные спазмы. Радиаторы дрожали, будто в них кто-то застрял и скребся изнутри. Сила уходила куда-то в пустоту — быстро, беспощадно — оставляя её слабой, лёгкой, почти невесомой. Ей казалось, что она превращается в туман, будто стоит только вдохнуть — и она исчезнет.

Иммунитета не было. Никакого. Ни крупицы. Каонская лихорадка, пустяк для тех, кто рождён в среде десептиконов, для неё стала пыткой. Писком, что срывается на стон; дрожью, что превращается в жар; болью, что переходит в ломку во всех нейроплатах.

Нокаут внимательно наблюдал, отмечая каждую микрореакцию, каждый сбой потока. Даже он, привыкший к худшему, был впечатлён, казалось бы, обычной болезнью в их рядах, чем болеют раз в жизни, и насколько хаотично и отчаянно искусственно созданный бот в лице Мериды борется за стабильность внутри, раз за разом проигрывая бой.

Но больше всех не находил места тот, от кого она готова была отказаться. Но он снова вернулся. Предакинг не мог предать в такой уязвимый момент.

Он сидел рядом, тяжёлый, массивный, и всё же будто меньше, мягче, чем обычно. Тень его огромного корпуса ложилась на её дрожащие пластины, придавая то самое чувство — укрытости. Он не суетился, не шумел, не задавал вопросов, просто был, как взрослый, которому не нужно объяснять, что делать, чтобы помочь.

Когда ломка скручивала Мериду, она инстинктивно тянулась к теплу — к тем, чьи искры были достаточно сильны, чтобы её выдержать. Никогда не видев ни Даркстила, ни Скайлинкса, она всё равно прижималась к ним, как будто знала их тысячу лет. Лихорадка стирала границы.

То обнимала, прижимаясь щекой к прохладной броне, то с тихим, отчаянным всхлипом отстранялась, ища место, где не болит. То пыталась подняться, шатаясь, то снова падала в оффлайн, как в омут, с головой.

Предаконы не шевелились лишний раз. Позволяли ей устраиваться, позволяли цепляться за них, устраняли её трясущиеся попытки встать, плавно прижимали обратно, бережно, как взрослые удерживают больного ребёнка, чтобы тот не причинил себе вреда.

Предакинг же держался близко, рядом. Тихий. Сосредоточенный. Грозный, но сдержанный. То в одной форме, то в другой. И когда жар достигал пика, он трансформировался, чтобы она могла прижаться лбом к его груди — там, где тепло не обжигало, а успокаивало. Его огромная ладонь — почти вся её спина — сдерживала дрожь, будто забирала её на себя.

— Ого… — удивлённо выдохнула Арси, наблюдавшая за этим со стороны. — Какая она капризная оказывается.

— Ещё какая, — Нокаут усмехнулся, но без привычной язвы.

Лихорадка снова накрыла Мериду. Она тихо заскулила, нащупывая кого-то, кто удержит, пока её не разорвёт изнутри. И Предакинг глубоко, тяжело выдохнул — он сам уже устал — и подался к ней ближе, закрывая собой пространство крыльями, укутывая ослабленный корпус.

Он не говорил слов. Не требовал благодарности. Не издавал даже рычания.

Удивительно, как они чувствуют друг друга. Никогда не видевшая Даркстила и Скайлинкса, Мерида все равно к ним теснилась, завывая от ломки в корпусе и ноющей боли. На что два предакона позволяют на себя опереться, обнять и тесниться, ожидая, когда жар сам спадет. А потом снова уходила в оффлайн, пока лихорадка не возвращалась.

Предакинг держал в манипуляторах фемский корпус навесу под коленом и за спинкой, слабо укачивая из стороны в сторону, пока Мерида издавала слабое ноющее взвывание. Нокаут не знал, вправду ли ей так тяжело, но драматизировала Мерида знатно. И пользовалась своим нынешним больным положением очень кстати.

Предакинг устало садится на платформу, продолжая держать ее в манипуляторах, слабо прижимая к себе, чтобы не упала. До этого взволнованно от непонимания кружащие вокруг своего Короля два более молодые особи синхронно склоняются к его рукам, пытаясь вынюхать общее состояние еще маленькой фемки.

Нокаут усмехнулся. Вот так вот — эта картина, теперь действительно напоминает ему, что Мерида еще бэта, пусть и выглядит, как полноценная особь своего вида.

А начиналось ведь все не так плохо, а теперь лихорадка накатила на нее рывками — волной, тяжёлой, горячей. Сначала было терпимо — линзы будто залили мутью, корпус потяжелел, суставы ныли. Но вскоре температура поднялась так высоко, что «терпимо» стало нестерпимо. Её системы не сопротивлялись болезни — наоборот, поддавались ей, сдаваясь уже в первый цикл. Каждая система начинала давать сбои. Сервоприводы подрагивали от вспыхнутого жара. Внутренние вентиляторы пытались бешено охлаждать перегретые сети. Даже голос давался с трудом: вокалайзер вибрировал, срывая слова на сухие шёпоты.

— Г-горю… — простонала она, прижимая ладони к своему корпусу, который был настолько горячим, что металл фейсплейта и шеи казался раскалённым.

Сил уже почти не оставалось. Мир вокруг плыл, потрескивал помехами, словно кто-то крутил весь отсек вокруг нее.

— Знаю. Нужно перетерпеть.

Терпение… То, чего не было у нее никогда.

Его обычно тяжёлое, властное присутствие теперь будто потеряло резкость. Предакинг склонился ниже, подпер своей широкой ладонью её макушку, и Мерида выдохнула горячий, дрожащий пар. Он осторожно поднёс к её корпусу разогретый изнутри сегмент брони — словно щит, словно очаг — выравнивая её скачущую температуру, пытаясь хоть как-то стабилизировать лихорадку.

Мерида дёрнулась, но он лишь крепче удержал, не позволяя ей вырваться из его рук, пока корпус лихорадочно бился о перегретые внутренние пластины.

— Хочу… к Опи… — хрипло просит она, словно маленькая. — Позови… он придёт… Я знаю…

— Он тебе не нужен, — глухо отозвался он.

И она снова плакала. Оптика затуманивалась, голос срывался, и эта слабость доводила Предакинга до тихого, звериного безумия. Он был готов вцепиться когтями в стены, биться головой в металл, лишь бы прекратить её мучения, но не мог. Не смел. Только держал — и сгорал изнутри от бессилия. Ему жалко видеть ее такой. Маленький член его прайда не должен так страдать. Это неправильно.

Нокаут предлагал оставить её на время: дать ей выплакаться, выкричаться, выжечь из себя остатки паники. Так было бы легче и ей, и ему. Быть рядом с больным — испытание для стабильных нейросетей. И Нокаут, разумеется, не осудил бы Короля, уйди он хоть на пару циклов.

Но Предакинг стоял. Выдерживал. Как подобает тому, кто правит — а не бежит. Двух подчинённых он отправил за энергоном, а сам не двигался, словно был прикован к ней.

— Хочу… к Опи… — почти беззвучно повторила она.

Имя Шоквейва располосовало его внутри. Кипящая ревность, такая же жгучая, как пламя в его груди. Он ненавидел даже сам звук этого имени. Того, кто разрушил его вид. Того, кого он никогда не хотел бы видеть снова.

— Предакинг… позови… — Мерида едва шевелила губами. — Пожалуйста… Он ведь… твой создатель…

«Создатель». Слово ударило в него так сильно, будто прогорело сквозь броню. Если бы он мог выбирать… Если бы мог, не стал бы выбирать его. Но если бы не он, то его бы не было. Не существовало бы.

Сквозь лихорадочную пелену Мерида смотрела на него снизу вверх — умоляюще, открыто, доверчиво. Её взгляд дрожал, но цеплялся за его янтарные линзы, как за единственное, что не растворилось в жаре.

Он долго молчал. Слишком долго.

— …Хорошо, — наконец произнёс он.

И только когда Мерида снова провалилась в тяжёлый оффлайн, когда жар хоть на миг отступил, Предакинг поднялся. Тяжёлый, мрачный, будто собранный из чистой ярости и долга.

Он направился в тюремный отсек — туда, где находился тот, кого он ненавидел больше всех. И всё же шёл. И он собрал всю свою волю в один тугой узел, чтобы, стоя перед Шоквейвом, не пасть лицом — ни в ярость, ни в слабость, ни в память о прошлом, которое сжигало его сильнее любого внутреннего огня.

Шоквейв сидел на узкой металлической платформе, неподвижный, как статуя, и аккуратно настраивал свой моноокуляр. Острый инструмент скользил вдоль края разбитой линзы, выискивая нужный контакт. Он работал методично, без лишних движений, почти отрешённо — пока в помещении не вспыхнуло чужое, плотное, обжигающее эм-поле.

Он не поднял головы. Ему даже не нужно было.

— Жар спал? — спросил он спокойным голосом, в котором не дрогнуло от одна частичка беспокойства.

— Нет, — выдохнул Предакинг.

Он говорил так, будто каждое слово проходило через сжатые денты, оставляя царапины на в вокалайзере.

— Она… — хриплый, едва удерживаемый голос. — Она хочет тебя видеть.

Шоквейв чуть повернул голову. Одного этого движения хватило, чтобы показать — он давно знал, что услышит.

— Ультра Магнус дал разрешение на встречу? — уточнил он, больше ради порядка, чем ради ответа. Предакинг молчал. — Разумеется, нет, — ровно продолжил Шоквейв.

Невыносимо спокойно. Неестественно уравновешенно. Меланхолично и механически правильным тоном, будто обсуждает неисправность конденсатора, а не её состояние.

Такое спокойствие разъедало Предакинга изнутри. Он ярился — на себя, на ситуацию, на Шоквейва. Хотел развернуться и уйти, ударив стены так, чтобы по ней пошли трещинами.

Но Шоквейв встал и подошел к решетке, что в любой миг, стоит его коснуться, заискрятся током. Предакинг бросил быстрый взгляд на центральную консоль, туда, где обычно собирались автоботы. Сейчас там пусто. Никто не наблюдает. Никто не контролирует. Никто мешать не будет. И всё же…

— Если ты решишь бежать… — начал он предупредительно, больше для приличия, почему-то будучи неуверенный, что сможет остановить создателя.

— Предакинг, — без эмоций произнёс Шоквейв. — Открывай. Или иди обратно.

Не просьба. Приказ. Факт.

Шоквейв не ощущал угрозы в огромном силуэте, заслоняющем полкомнаты. Он помнил, как это «неуправляемое чудовище» ещё неуверенно булькался в прототипной капсуле, ползал по полу, когда был размером с его ладонь и как он регулировал ему состав капсульной жидкости, заменявшей амниотическую среду, чтобы не помер. И сейчас, став старше, считающий себя самым сильным, бешеным, могучим Королем — рычит, думая, что может напугать того, кто его создал. Шоквейв знал, как обращаться с хищником, который считает себя неукротимым. Знал — и это знание раздражало Предакинга до боли. Могучий воин даже не знал, смог бы уклониться, если создатель решит влепить пощечину.

Он стоял, не двигаясь. Смотрел долго. Жёстко. Сгустком гнева, обиды и чего-то недосказанного, что он сам себе боялся признать.

— Ты убил моих братьев, — хрипло проревел Предакинг, не пытаясь сдерживать ненависть.

Шоквейв, словно и не слыша угрозы, шагнул ближе и стал по другую сторону решётки — прямо перед своим созданием.

— Ты никогда не задумывался, почему называешь себя Королём? — произнёс он неожиданно. — Почему твоя социальная «стая» именуется прайдом? И почему, — без стеклянной линзы моноокуляр чуть вспыхнул, — я не создавал фемок по твоему образу и подобию?

Предакинг моргнул. И в его золотистом взгляде на мгновение мелькнуло что-то детское, почти наивное.

— При чём здесь это?..

— В настоящем прайде предаконов может быть только один самец, — поднял Шоквейв когтистый палец, будто читая лекцию. — И несколько самок, у которых нет внутренней борьбы за доминирование между собой. Они — стержень прайда. Они сильнее, рациональнее, организованнее. И куда агрессивнее по отношению к самцам и к чужакам. Вы — лишь материал для размножения. Вам дают иллюзию власти, чтобы вы не уничтожали друг друга за территорию. И если в прайде появляются бэты, что при взрослении становятся самцами, взрослые самки их убивают, чтобы контролировать популяцию.

Его голос был ровен, почти безжизнен — от этого слова только больнее резали слух.

— Но фемку вывести крайне сложно из-за множеств генных переплетении, потому что носителем информации КНК твоего вида — это фемки. Весь ум и рациональность — их заслуга, чего вам троим, увы не передалось, — продолжил он, а создание оскорбленно нахмурился. — Но куда ещё сложнее — контролировать. Поэтому их я не создал.

Предакинг смотрел, не моргая. Смысл слов доходил до него медленно, ломая привычные представления о себе самом.

— В той партии предаконов не было самок, — добавил Шоквейв. — Все особи — мужские. Иначе управлять вами было бы невозможно. Но даже так началась бы давка за власть. Хаос. Ты бы погиб от себе подобных. Вы — ошибка. Вы не могли бы даже размножаться. Как и раньше.

— Мы вымерли потому что… не было самок? — выдавил Предакинг, словно слова царапали его изнутри.

— И вымрете снова, — бесстрастно кивнул учёный. — У тебя нет будущего. Ни у одного из вас. Если ты хочешь продолжить свой род, то я пока единственный, кто может это сделать — создать тебе настоящий прайд, в котором ты будешь Королем в окружении самок.

Предакинг отшатнулся, будто его обдали горячим паром. Неловкость, злость, растерянность — всё перемешалось в его груди, и он чувствовал себя как прежде: незрелым. Неопытным. Слишком быстро выросшим.

— Я бы смог… — начал он, упрямо цепляясь за хоть какое-то достоинство.

— Не смог бы, — холодно перебил Шоквейв. — Ты силён, но ты — четверть силы любой самки, которая бы родилась в естественной среде. Создай я хоть одну — она бы перегрызла тебя пополам, оставив только нижнюю часть корпуса.

Ученый кивнул на броню в районе паха — и даже через толстые пластины Предакинг почувствовал ледяную волну. И инстинктивно отступил.

— Ненавидь меня сколько хочешь, — продолжил Шоквейв. — Но избавь меня от демонстрации своих обид и непонимания. Твоё нытьё утомляет. Я сделал тебе одолжение и убрал конкурентов.

Предакинг ощетинился, ощутил прилив ярости. Его создатель — монстр. И никакие шрамы, никакие побои не делают этого монстра менее ужасным. Ни на двадцать процентов. Ни на один.

— Если мы закончили с прошлым, — завершил Шоквейв, будто подводя итог очередному эксперименту, — открой решётку. Меня ждёт моя подопечная.

Эти слова стали последней каплей. Предакинг взревел, схватился за энергетическую решётку — и в тот же миг поток энергии ударил в его ладони. Броня раскалилась докрасна, металл зашипел, нагреваясь до белого свечения. Он попытался разжать когти, но ток словно впился в суставы, удерживая его силой. Его тело дрогнуло, пламя внутренней ярости смешалось с настоящей болью, но разжать пальцы с решетки он не мог.

Касаемо ума тебе я генетически это вывести не смог, — хмыкнул Шоквейв.

И взяв кусок пластика из выставленных старых предметов на полке, всунул между его пальцев, размыкая ток. Тем самым отрывается часть пластины на кисти. Предакинг отшатнулся и нахмурился. И он уходит, оставив ученого одного. Шоквейв подбирает пластину с пола и аккуратно касается ею до энергетических решеток. Металл в руках греется, но ток не пропускает. Взяв на заметку, начинает осторожно прогибать пальцами, применяя достаточно много силы, благо, нагретый металл по чуть-чуть стал поддаваться, образовав лунку. Кончики пальцев успели даже нагреться от жара металла, но на такую мелочь он не обратил внимания. Снова вернувшись к платформе, дособирает осколки разбитой линзы в созданную им лунку из отвалившейся пластины Предакинга. Незащищенная оптика была светочувствительна, отчего Шоквейв старается не смотреть в сторону решеток, что загорались при контакте с металлом. Шоквейв грел куски стекла, ожидая, пока он начнет плавиться. Потребовалось время.

Самое поразительное и почти магическое в звании учёного заключалось в простом факте: большую часть окружающего мира ты создавал сам. Улучшал. Переписывал под себя. Твои знания брали за основу, твои решения копировали, а техника — от лабораторного оборудования до военных платформ — в сущности была продолжением твоего разума. Его творениями. Именно поэтому Шоквейв заранее просчитал вероятность плена.

Шоквейв снова возвращается к платформе, держа в манипуляторе расплавленное стекло. И, наклонившись к ее поверхности, с нарушенным зрением ищет место своей отметки — округлая вырезка прямо на металле, выскребенный им когтями. И выливает жидкое стекло на ее поверхности с аккуратностью, надеясь, что он не вылил мимо. Судя по шипению и быстрому остыванию все прошло неплохо. Ждет.

Откладывает в сторону кусок пластины и проводит ладонью по поверхности платформы. Обнаружив принявший новую форму стекло, аккуратно отковыривает. Неровности есть, но форму приняла. Пришлось поработать с выторгованным инструментом, чем Шоквейв в здравом положении не стал бы пользоваться, но отшлифовать края нужно.

Начинает ковыряться в линзе, буквально вслепую. Благо, вода смогла очистить большую часть загрязнения, а собственная регенерация, на чем он много экспериментировал и модифицировал, не подвела его. Конечно, оптическая жидкость еще подтекала, но хоть не искрилась. Будучи не солдатом, Шоквейв всегда был готов к плену. Не всем же быть сильным, кому-то надо быть и умным.

Надев линзу, Шоквейв повертел головой из стороны в сторону. Аккомодация исправна. Захват света и преломление работает. Светочувствительность еще неисправна. Стереоскопическое зрение работает не очень. Функциональность зрения на грани «сделано из подручных материалов», но и на том спасибо. Теперь он хоть не слеп и может видеть фигуры и отличать друг от друга квадрат от круга.

Оставалось ждать. Что-то должно произойти. Кто-то должен сдвинуться с мертвой точки. Пускай он в плену, но на воле еще есть те, кто может принять его сторону, когда придет их — десептиконов, час.

***

Предакинг не стал так много засиживаться в медотсеке. Такими темпами он точно сойдет с ума. Мерида продолжила хныкать и самостоятельно бороться. Даркстил и Скайлинкс подставляли свои бока для удобного лежания и снова уходили. Так уж заведено в природе — больных избегают. Но не смотря на это свою помощь по возможности они оказывали. И за несколько циклов состояние стабилизируется.

Когда ясность ума возвращается, Мерида замечает, что весь корпус непосильно тяжелый. Протоформа сильно холодна. Зрение ухудшилось в десятки раз. В энергоприемнике пересохло. В процессоре мутный туман. Слабость. Но осознание своего корпуса в пространстве есть. Уже хорошо.

Чего не отнять, так это электромагнитные волны, что в миг ловят чужое приближение. Не различает, кто именно, но кто-то шел. И Мерида слабо повернула шлем в сторону засекшего движения.

Два мутных пятна приближались медленно, размеренно и не спеша. Два цвета — красный и жёлтый — те самые, что когда-то выжгли её спокойствие дотла, за считаные циклы превратив жизнь в непрекращающееся ожидание боли. Каракс. Аса. Силуэты приближались. С каждым шагом — ближе, цвета отчетливее, неизбежнее.

Мерида смотрела широко раскрытыми линзами, словно не могла моргнуть. Усталость растекалась по оптике тонкой пеленой влаги. Здравый смысл отключался, будто кто-то выдернул кабель. И ужас — тихий, парализующий — холодком подступал к искре. Мысль билась в голове, как пойманная в силки птица:

Он нашёл меня. Это всё снова начнётся. Снова… Но почему я? Почему?

Мысль не оформлялась в слова — лишь рваный импульс, вспышка старого ужаса. Прошлое накатывало, не спрашивая разрешения. Системы путали сигналы, память подсовывала самые простые и самые жестокие объяснения. Если боль возвращается — значит, за ней всегда кто-то стоит.

Она попыталась отпрянуть, но корпус не слушался. Сервоприводы отзывались с запозданием, будто залитые густой смолой. Из глотки вырвался тихий, надломленный звук — не крик, не зов, а жалкая попытка предупредить саму себя. Линзы дрожали, фиксируя приближение, хотя логический блок где-то на задворках ещё цеплялся за реальность: это невозможно, они не здесь, это не сейчас. Красное и жёлтое расплывались, дробились, множились. Контуры дрогнули — и на миг картинка дала сбой.

В этот момент Нокаут и Бамблби продолжали беззаботно болтать — кажется, о земных автомобилях. Нокаут проверял её состояние, бегло сверяя показатели; Бамблби поддакивал, тихо смеялся, активно спорил. Им казалось, что она просто приходит в себя. А Мерида смотрела на них долгим, немигающим взглядом. А потом беззвучно заплакала.

Два ярких пятна, что так пугающе качались перед оптикой, оказались вовсе не теми, за кого она их приняла. Не чудовищами. Не палачами. Но сознание уже успел сорваться в пропасть воспоминаний — и она мысленно сдалась, опустив руки ещё до того, как увидела их лица. И только когда до неё донеслись их голоса — знакомые, живые, спокойные — мир перестал гореть в красном огне, и реальность вернула ее из кошмара.

— Всё хорошо, — мягко, почти заботливо произнес жёлтый разведчик. Его улыбка — тёплая, спокойная, как свет фонаря в тёмном коридоре. — Помнишь, что я тебе говорил? Ты в безопасности.

«В безопасности?» Слово звучит странно. Нереально. Какое место может быть безопасным, если это не «Немезида»?

— Сырость разводишь, плакса, — вредно и надменно фыркает красный медик, даже не пытаясь скрыть довольную интонацию.

Мерида смаргивает омыватели, проводит согнутыми пальцами по оптике, будто пытаясь стереть пелену перед взором. Формы постепенно становятся чётче. Жёлтая и красная клякса медленно обретают очертания, превращаясь в двух знакомых мехов. Бамблби и Нокаут стоят бок о бок, смотрят на нее и улыбаются. Один по доброму, а другой надменно и раздраженно. Так странно. Такие же цвета, как у тех, кто преследовал её в кошмарах. Но сейчас — эти цвета успокоили её одним своим существованием. Самая удачная ошибка в её жизни.

— Ну? — Нокаут чуть склонил голову, словно прицениваясь к её состоянию. Мерида подняла на него замученный, мокрый взгляд. — Как дела?

Пластичный металл серых губ дрогнули. Острый волевой подбородок затрясся. И она разрыдалась. Сразу. Горько, отчаянно, закрывая лицо ладонями, будто боясь, что мир слишком яркий, и ей не скрыться — не найти уголок тени. Нокаут явно не ожидал такого. Он моргнул — один раз, второй — как будто проверяя, не глючат ли сенсоры. Говорил стандартно, как врач, и сам же удивился собственной реакции. Бамблби тихо рассмеялся — тепло, мягко, почти ласково.

— Ну ты и плакса, — Нокаут картинно закатил свои красные линзы. — Прекращай давай. А то сейчас Огненная Голова придёт — твоя курица-наседка. Возиться с тобой тут будет, сюсюкать.

— Нокаут… — укоризненно заметил Бамблби, но без единой капли раздражения. — Она просто устала.

Устала. Морально уничтожена. Физически разбита. Ментально потеряна где-то между страхом и выживанием.

Но всё же она почувствовала это — безопасность. Тонкую, почти призрачную, как тёплый воздух на холодных ладонях. Желание спрятаться — в тени, в темноте, где никто не тронет — никуда не исчезло. Но страх перед яркими цветами и белым светом чуть отступил. Совсем чуть-чуть. Но достаточно, чтобы она поверила, что здесь её не достанут. Здесь можно… немного отдохнуть. Пока что.

Услышав тяжёлые, размеренные шаги, Мерида тут же переводит взгляд вперёд. По отсеку шёл Ультра Магнус — прямой, неумолимый, в ком читалась военная дисциплина и стальная выдержка. Его оптика быстро скользила по её состоянию, оценивая всё без слов. Юная фемка попыталась приподняться, чтобы сесть ровнее. Движение получилось слабым, но Нокаут без лишнего шума поддержал её за плечи, помогая удержать равновесие.

Когда Ультра Магнус смотрит сверху вниз, то невольно ощущаешь давящее эм-поле командующего, что держал в тискал разрушителей. И такой взгляд выдержать еще юному созданию не так просто, но она смотрит в ответ так же — прямо. Когда Бамблби сделал едва заметный жест в сторону Нокаута, что надо оставить их наедине, медик уже шагнул назад, чтобы уйти, но…

— Останься, — тихо попросила Мерида.

Голос — хриплый, сбитый, едва слышный. Но в нём было что-то беззащитно одинокое, честное: просьба не быть одной в этом пугающем ярком свету, где даже тень, сбрасываемая командующим недостаточно темная для нее.

Нокаут машинально взглянул на Ультра Магнуса. Командующий несколько долгих секунд смотрел на них, глядя так, будто внутри него работали какие-то сложные вычисления, а затем коротко кивнул. Бамблби бесшумно удалился, дав им пространство, а Нокаут остался стоять рядом. Мериде действительно было спокойнее так — когда кто-то знакомый рядом. Даже если этот кто-то — красного цвета медик, который язвит чаще, чем восторгается собой.

— Как ты попала на Кибертрон?

-…

— Где сейчас остальные десептиконы? Это они тебя доставили?

Ультра Магнус задавал вопросы один за другим — настойчиво, методично, как привык работать. Но она лишь молчала, будто слова застревали где-то в горле. Мерида слушала бы без капли желания ответить, но касаемая тема происхождения задевают чувство собственного достоинства, что вынуждают оживиться — «почему в тебе нет иммунитета от болезни, которым 100% переболел любой десептикон?»

— Я не автобот, — наконец произносит она. — Мой создатель — десептикон. Я не одна из вас.

Магнус прищуривается. Взгляд ее прямо направлен в его оптику. После перенесенной болезни белое кольцо света в алых линзах сияет неровно, почти неравномерно слабо. Но взгляд такой же упрямый.

— И кто он? — Спрашивает Магнус, сияя голубизной своих линз. — Где он сейчас? Жив?

— Жив, говорят… — её голос ровный, почти безжизненный. — Он не придёт сюда. Я ему не нужна. Я ему никогда не была нужна.

Нокаут невольно поджимает губы, металл на лице натягивается в напряжённой линии. Так выходит всегда, когда речь идет о Мегатроне. Он смотрит на Мериду — слишком спокойную, слишком смиренную. Сломленную? Уставшую. В её взгляде нет ни злости, ни обиды, ни горечи. Только тихое принятие своего положения, которая была выставлена ей ее создателем.

Не «никто», но «некто». Не кто-то, а тот, «кто» и «кого». Лишь одно упоминание Мегатрона в миг бы переменило чащу весов их мнения на ее счет. И понимание этого до самой глубины ее юного нутра расстраивает, ведь создателей не выбирают. Ведь она действительно считает Мегатрона пусть и не самым хорошим, но не и не самым плохим. И никак не может объяснить это кому-то, тем более такому автоботу, как командующий.

Ультра Магнус молчит долго. Что-то внутри шевелится кривым искрящим кабелем, что рождает в нем терпение.

— Я не помню, как сюда попала, — отвечает Мерида и опускает взгляд. — Ничего не помню.

— Ты устроила тут «хорошую» сцену, чтобы увидеть Шоквейва, — напоминает мех с ярко-синими линзами, видимо, желая пристыдить. — Имею мысль полагать, что и к другим десептиконам ты имеешь доступ. Например, к Старскриму.

— Нет. Мне нужен только он.

В миг в воспоминаниях вспыхнул образ язвительного и наглого сикера, что устроил погром и взрыв на Красном корабле, но виду она не подала, чтобы не привлекать внимание на еще более сложные вопросы.

— Нет. Мне нужен только мой опекун, — вываренно отвечает Мерида.

— Ты имеешь доступ к десептиконским архивам?

— Нет. Для доступа нужен высокий ранг. Мне нужен только Шоквейв, — снова повторяет она.

— Откуда ты знаешь Предакинга? — задает последний вопрос больше от своего любопытства, чем от необходимости.

— Мой опекун — его создатель, — коротко ответила фемка. — У нас один путь появления на этот свет. Мы оба чужие для «настоящих», как вы.

Ультра Магнус не понял ничего. В целом, он успел расспросить Нокаута, но понадеялся, что хоть что-то новое она ему скажет. Сам же медик стоял позади него, молча смотря на Мериду, одним лишь взглядом говоря «не проболтай лишнего».

— Что тебе нужно рядом с заключенным? — Задает последний вопрос Ультра Магнус. — Пытаешься его починить, чтобы сбежать? Планируете захватить базу? Для какой цели он тебе нужен?

— Я просто… — она делает вдох, но фраза обрывается. — Я хочу быть рядом со своим опекуном. Неужели и для этого нужна причина?

Печальная тишина из-за отчаянной попытки объясниться вуалью накрывает их. Она словно говорила на ином языке, потому что Ультра Магнус не понимал ее. Не мог понять без своих «почему» и «для чего».

Терпение. Проявить терпение тяжело. Особенно, когда не знаешь, но подозреваешь.

— Я просто хочу жить и достичь взросления, — тихо добавляет она и сжимает ладони на коленном сочленении, будто пересиливала саму себя. — И я… Я хотела сказать, что повела себя некрасиво. Мне очень стыдно з-за мое неподобающее поведение… Простите меня.

Ультра Магнус моргает, не ожидая подобного поворота. Нокаут же лишь чуть улыбается — довольно, едва заметно. Наконец-то в ней появился зачаток здравого смысла. Он надеялся, что теперь уж она не станет препираться с потенциально опасными автоботами. И было видно: эти слова дались ей тяжело. Она смущена, почти подавлена собственными признаниями. Делала то, чего не делала никогда, но, как говорил Нокаут ранее, ей нужно быть гибче, а не тверже, иначе ее сломают. И ведь она делает шаг — пусть маленький, неуверенный, через силу и через гордость — туда, где начинается её терпение. Эта искренность подкупает даже его — видавшего Смерть солдата, командующего отрядом автоботов, самого Ультра Магнуса, отчего отвечает сдержанным спокойствием:

— Хорошо.

Нокаут косо посмотрел на огромного автобота. Такое спокойствие от него он не ожидал. Тактичный кивок или хмурое «да”/”нет», наверное больше привычно для Ультра Магнуса, но все же, как и оказалось, большинство автоботов — он мягок внутри, не смотря на толщу его брони. Нокауту даже показалось, что они помирились, хотя условно эти двое даже не враждовали. Да и было бы глупо со стороны здоровенного меха выяснять отношения с соплей на подошве.

— Я… — начала было Мерида, но осеклась и почувствовала, как под толщей собственной брони стало безумно одиноко. — Нет. Ничего.

— Скажи, — произнес спокойно, но настойчиво Ультра Магнус. — Я хочу знать.

Мерида подняла на него взгляд алой оптики и они были иными. Она не смотрела враждебно и зло, как в начале их встречи. Лишь усталость, изможденность и бессилие читается в этих линзах.

— Когда меня создали и… Когда у меня появились первые зачатки сознания, там — в капсуле, где я не нуждалась ни в чем, было тепло и уютно, — тихо говорит она, смотря куда-то в сторону. — Я не знаю, как долго пробыла одна в этом уютном «гнезде». Одна.

-…

— Но мне было очень грустно. Очень одиноко. Хотя… откуда бы мне знать о таких вещах, ведь я не знала даже, что есть внешний мир за стеклом, что стал мне тюрьмой. Я ждала, когда же меня заберут? Я думала, почему никто не приходит? Ведь кто-то для чего-то меня создал, значит, я нужна… А потом я вижу зеленый свет, — прояснился ее взгляд и она улыбнулась. — И мир передо мной открылся. Мир, который почему-то не был шумным, а наоборот был пустым. Не было никого. Ничего.

-…

— Я шла по руинам и искала, кто же меня направит… дальше, — легкая ненавязчивая пауза ложится между строками. — Тогда он меня и нашел.

Ультра Магнус молчит. Ему кажется, что она сама себе все придумала и поверила в свою же ложь. Но не говорит этого в слух. Может, она нуждалась в этой лжи. Может, это единственный якорь, что держит это юное незрелое создание от опасного шага в никуда.

— Он нужен мне, — говорит Мерида и поднимает опечаленные линзы. — А вы хотите его у меня отобрать, когда у меня без того ничего больше нет.

Ультра Магнус медленно выпрямился, будто примеряя на себя её слова. Ему приходилось сталкиваться с разными судьбами, с разными искрами — сломленными, ожесточёнными, потерянными. Но в её голосе было нечто иное: наивная, почти детская привязанность к тому, кого она считает своим опекуном. К тому, кто, возможно, никогда и не видел в ней личности, а лишь проект.

Ультра Магнус перевел взгляд на Нокаута. И снова на нее. Было видно, что он думает и пытается принять справедливый и верный вариант, что давалось ему с трудом. Размышляет, правильно ли он сделает или окажется, что ошибся? Как быть? Что сделать, чтобы этой ошибки не было? Был бы тут Оптимус Прайм… Он бы показал ему верное решение.

— Веди себя достойно, — желая сказать «хорошо», тут же одернул себя Ультра Магнус, на что Мерида поднимает на него непонимающий взгляд. — Может, тогда ты получишь разрешение быть рядом с Опекуном.

Взгляд алой оптики проясняется. Мерида радостна, но все же не кидается с благодарностями. Сдержанно кивает и слабо улыбается. Обменявшись взглядом с Нокаутом, заметила, что он как-то подозрительно и не по-доброму смотрит на командующего, словно задавался вопросом «в чем подвох?»

Нокаут не доверял и не верил Ультра Магнусу. Он достаточно осторожен, чтобы принять слова командующего за чистую монету. Автобот мог принять любую форму и сказать, что угодно, чтобы вытянуть из наивной Мерида правду. Правду, что их всех похоронит. Но все же свои мысли оставляет при себе. Предлагает Мериде заправиться и набираться сил.

— Не играй в его игру, — предупреждает Нокаут, когда фемка снова укладывалась на платформу. — Не верь ему.

— Я буду осторожна.

Красный кон замечает изменения — она выросла. Не физически, но психологический. Где-то у себя в голове стала взрослее. Немного рассудительнее, чуть менее наивней. Хотелось бы ему знать, что творится у нее в голове. Хотелось бы знать, что выйдет в конце из десептиконского наследия, что пригрели к себе автоботы по незнанию.

***

Видеться через решётку было… тоскливо. Почти унизительно. А присутствие надзирателя за спиной — одноглазого Уилджека, которому дай лишь повод пустить в ход клинки и устроить расчленёнку, — делало ситуацию окончательно неприятной. Шоквейв, заметив глубокие следы когтей на левой стороне лицевого рекера, перевёл моноокуляр на подопечную. Мерида тут же неловко опустила взгляд, будто надеясь спрятаться в полу.

— Это ты? — коротко уточнил он, без интонации.

— Я… не специально, — пробормотала Мерида, едва слышно.

— Хорошая работа, — так же ровно отозвался Шоквейв.

Уилджек нахмурился. Взгляд его был красноречив. Мерида осторожно посмотрела на белого меха — его гнев был направлен прямо в моноокуляр учёного за решёткой. Шоквейв ненавидел Уилджека. Это было очевидно. Рекер едва не отправил его в стазис навсегда. Уилджек ненавидел Шоквейва не меньше. Потому что одно из созданий учёного чуть не похоронило весь отряд разом, а его подопечная лишила его оптики. Все взаимно.

Просить открыть решётку было бессмысленно. И всё же Мерида хотела контакта. Не столько для себя — сколько для него.

Шоквейв, возможно, и не стремился к этому, но осмотреть её был обязан, будучи еще не освобожденным от приказа своего господина.

— Если хорошо попросишь, — с кривой, самодовольной усмешкой произнёс Уилджек, явно наслаждаясь моментом, — то дам подержаться за ручку. Начни с извинений. Потом — «пожалуйста». И, желательно, «прошу».

Мерида сжала губы, пластичный металл едва заметно дрогнул. Она отвернулась. Извиняться перед тем, кто требует извинений, гордость не позволяла. Просить — тем более. Шоквейв молчал. Но если бы говорил — ответ был бы тем же.

— Тогда обратно, — тут же вынес вердикт Уилджек. — Живо.

Мерида посмотрела на опекуна. Она уже ходит самостоятельно. Уже проявляет характер. Гордость не позволяет ей склониться перед надменным тоном автобота — и это хороший знак. Сила в ней есть. Не пропадёт.

Молчавший до этого момента Шоквейв мрачно сиял в полумраке круглой алой линзой. Его взгляд был неподвижен, лишён суеты — и оттого особенно тяжел. Он медленно приблизился к решётке и провёл по металлическим прутьям куском предаконской пластины. Контакт был коротким, почти небрежным — но решётка вспыхнула ярким белым светом, загудела, начала стремительно нагреваться, выбрасывая искры.

Шоквейв смотрел так, будто решётка стояла между ними не для того, чтобы удерживать его внутри, а исключительно для того, чтобы сдерживать его от желания оторвать голову автоботу. Такое неуважение к созданию его господина — части искры Мегатрона, его тени, его продолжения — было не просто оскорблением одной личности, а оскорбление всей их фракции. Это — непростительная ошибка, допущенная тем, кто не понимал масштаба последствий.

Он тратил циклы, энергию, нейроплаты, вычислительные ресурсы и личное время, чтобы сохранить её стабильность, рост и адаптацию. Он ограничивал себя там, где мог бы приказать. Он подчинял собственные методы воле Темного Лорда — потому что даже Мегатрон не позволял иного отношения к ней, пока она находилась в его тени. Он баловал, терпел капризы, чтобы что? Чтобы какой-то рядовой автобот позволял себе дёргать её за манипуляторы, кричать и презрительно обращаться? Неприемлемо.

— Мне нужна аудиенция с главным из вас, — произнёс Шоквейв ровно и тихо, склонив голову на бок.

— Ты не в том положении, чтобы что-то требовать, — хмыкнул Уилджек, неосознанно сильнее сжав фемку за предплечье.

Алый моноокуляр мгновенно сфокусировался.

— Да, — холодно отозвался Шоквейв. — Но вы — в том.

Он сделал короткую паузу, наблюдая, как Мерида пытается вырваться. В висках пульсирует гнев и ярость, окрашивая пространство в бездонную темноту. Его труды принижать не имеет право никто. Он создает шедевры не для таких, как он.

— Ей больно, рекер.

Тишина повисла тяжёлая, вязкая. Голос стал ниже. Холоднее. Мрачнее.

— Отпусти.

Уилджек в непонимании посмотрел на свою хватку и пальцы резко разжали фемское предплечье. Он не хотел делать больно намеренно. Но он солдат. И давно перестал замечать то, что его корпус вытворяет в момент злости. А Мерида злится, потому что манипулятору вправду больно. Смотрит на автобота, который был немного ниже нее, но явно сильнее и проворнее. Она намного тоньше, и рост тут ей никак не поможет.

— Впе-ред, — процедил Уилджек. — Повторяться не буду.

Он невыносим. Мерида даже не знала, кто хуже — он или Старскрим? Тут непросто взаимодействовать с белым мехом, потому что он слишком резок и груб. И к нему находить подход не хотелось вообще. К Старскриму хоть какое-то терпение было, потому что он — десептикон, а тут… С автоботом ей явно не по пути.

— Иди к себе, — дает указание Шоквейв, на что Мерида навострила антеннки на висках. — Продолжай читать. Возьми материал у Нокаута. Начни с истории Кибертрона.

— Хорошо, Опи, — с готовностью кивает она и, улыбнувшись, обножая острые подросшие клыки, помахала рукой. — Пока.

Уилджек прыснул. Чуждая ему сентиментальность будто в горловом шланге встало поперек. Злило. Его злило вообще наличие искры у десептикона. Почему не дали его убить? В целях пользы? Разумно, ведь Шоквейв поступил хитро и все данные в научной сфере в десептиконских архивах требуют личного доступа — его. И теперь, он общается с невесть откуда взявшейся искусственной фемкой так, будто нет ни решетки между ними, ни его самого, как надзирателя. А Мерида огрызается, как настоящее Юникроновское исчадие. И не скажешь, что еще вечера валялась на полу, хныкая от Каонской лихорадки.

Нокаут, Бамблби и Смоукскрин каким-то образом нашли общий язык. Не сразу и далеко не во всём — но молодость, как ни крути, умеет сглаживать острые углы. И когда к медику подошла Мерида, она заметно замялась: два автобота были ей всё ещё мало знакомы. Тем не менее она попросила архивы, о которых говорил опекун. Нокаут устало провентилировал системы, роясь в доступах, подыскивая рабочий планшет, — и в итоге Смоукскрин, к удивлению всех, без колебаний протянул свой.

— Ты мне кого-то напоминаешь, — как бы между делом заметил он, склонив голову. — Не могу вспомнить только кого…

Нокаут и Мерида переглянулись — слишком синхронно. Их улыбки вышли одинаково нервными. Почти одновременно. Не говоря ни слова, Нокаут резко развернул фемку спиной к автоботам и подтолкнул вперёд, будто заслоняя её собой.

Не хватало ещё, чтобы он узнал в ней лицевые чарты Мегатрона.

Разумеется, Уилджек не стал передавать Ультра Магнусу слова Шоквейва. Но в этом и не было нужды — для этого существовала Мерида, у которой глосса, казалось, была лишена любых ограничителей. Стоило только дать повод, и при первой же встрече с командующим она без запинки выдала всё, что касалось опекуна. Рекер демонстративно закатил линзы… Линзу — одну.

— Ладно, — наконец сухо произнёс Ультра Магнус. — Когда освобожусь, аудиенция состоится.

— Можно мне с вами? — Мерида подняла манипулятор, мгновенно уловив нужный тон, но при этом напряженно нахмурившись. — Я буду вести себя тихо.

Эта перемена его… насторожила. Слишком послушная. Почти шелковая — по сравнению с той, что появилась здесь впервые. Ультра Магнус внимательно посмотрел сначала на неё, потом на Нокаута, который едва сдерживал смех. Видимо такое поведение было слишком несвойственно ей, что медик угарал над хмуро бурчащей фемки, которая не умела просить.

— Хорошо.

Ультра Магнус не стал бы здесь и сейчас идти на переговоры. Да и не сегодня. Но Мерида успела его достать за пару часов, ходя хвостом позади него с нескрываемой надеждой, что «вот сейчас» он пойдет к нему. Это было ужасно раздражительно. Пришлось менять график взаимодействия с заключенным и взять ее с собой, раз согласился.

Да. Шоквейв был отличным дипломатом. И свою ценность он понимал куда лучше, чем все остальные.

Мерида слушала его условия с откровенным восторгом, едва заметно улыбаясь, пока лицо Ультра Магнуса всё больше мрачнело. В какой-то момент создавалось стойкое ощущение, что вовсе не Шоквейв находится за решёткой — а они все. Запертые в собственном беспомощном положении.

— Проблема магнитной аномалии не решена. Трупная инфекция на поверхности планеты не ликвидирована.

Меры по восстановлению среды, пригодной для формирования новой жизни, отсутствуют, — монотонно перечислил учёный. — Тем не менее вы ожидаете появления новых искр. Цель неясна. Вероятность их дезактивации при первом контакте с данным миром превышает допустимые пределы. Это — нелогично.

После окончания войны ценность простых смертных профессий неизбежно возрастёт — учёных, шахтёров, строителей. Те, кто привык уничтожать, никогда не смогут восстановить. Мегатрон это понимал. Потому и считал Шоквейва бесценным, готовым вкладывать в него любые ресурсы. Он не разбирался в науке, как он, потому доверял тому, кто разбирался. Шоквейв же был избалован условиями, которые ему когда-то обеспечил его Предводитель. И снижать планку не собирался. Никогда.

— Время работает против вас, — напомнил он. — Через пару декациклов рожденные искры погибнут в своих протоформах, так и не выйдя на поверхность. Если выйдут в мир, засеянный ядом войны — умрут еще быстрее. Оба сценария эквивалентны провалу.

Командующий не стал нарушать эту паузу. Как и сам ученый, дав уловить и почувствовать вкус неизбежного унижения от собственной беспомощности сполна. Да, у Шоквейва не менее садистское, чем у Мегатрона.

— Я предлагаю свои услуги, — продолжил десептикон за решеткой. — На моих условиях.

Лицо Ультра Магнуса заметно напряглось. Почти треснуло от сдерживаемого возмущения и чужой помпезной наглости.

— И что же это за условия? — процедил он.

— Стандартный пакет трудового договора, — без интонации ответил Шоквейв. — Медицинское обеспечение. Своевременная и соразмерная оплата. Полный доступ к инвентаризации. Включая довоенные архивы и актуальные данные об экосистеме планеты.

Он сделал короткую паузу, позволяя словам улечься.

— Отдельный лабораторный отсек, не подчиняющийся военному командованию. Солдаты, осуществляющие визуальный контроль каждые несколько циклов, снижают эффективность работы. Моя методология несовместима с армейской дисциплиной.

Ультра Магнус нахмурился сильнее, а один целый манипулятор сжался в кулак.

— У нас есть Рэтчет, — сухо напомнил он. — Он тоже учёный. Ты сильно переоцениваешь свою значимость.

— Доктор Рэтчет — выдающийся медик, — согласился Шоквейв. — Его вклад в ваше жалкое, убогое и никчемное выживание в военное время колоссально, судя по состоянию ваших корпусов. Однако токсикология, радиационная мутация и кибербиоэкология не его образовательный профиль. И он не работал с предаконами.

Это повисло в воздухе тяжелее предыдущих слов. Ультра Магнус в непонимании слегка качнул головой, прищурившись.

— У Даркстила и Скайлинкса начинается позднее пубертатное перестроение корпуса, — продолжил Шоквейв. — Без корректной среды, энергоновых подавителей и стабилизации нейронных цепей они станут агрессивнее, импульсивнее и менее управляемы.