3 (2/2)

Женевьева театрально ахнула и не поленилась наклониться через весь стол, чтобы вырвать из-под носа братца обреченного на гибель цитрусового центуриона. Она показательно раскусила его надвое и, не до конца успев еще прожевать, снова обратилась к матери:

— Боюсь представить, какой контингент будет в этом вашем «Аммерланде». Не удивляйся, если к концу учебного года я буду воспринимать моду на героиновый шик слишком буквально.

Ответ на эту дерзость был явно готов сорваться с разомкнувшихся губ отца, но семейную идиллию нарушила бесшумно прошмыгнувшая в столовую экономка. Остаток завтрака прошел под аккомпанемент шуршания газеты, царапанье ручки на ее полях и стук приборов.

Залпом допив сок, Женевьева с облегчением вышла в коридор и уже хотела было направиться к себе в комнату, чтобы следующий час поторчать на форуме, где с другими фанатками Рихарда Круспе обсуждала последний концерт Rammstein, как ее нагнал Хаген. Точнее, он просто дошел до нее, своими длиннющими ногами преодолевая такое расстояние, какое иной человек преодолевает за два, а то и за три шага.

— Женни? — спокойно позвал он и только после устного приглашения вошел в ее комнату. — Можно поговорить?

В отличие от материнского тона, его в себе опасности не крыл. Он осмотрелся, будто фиксировал, что все на месте: бардак из цветастых подушек на широкой кровати, горы книг на полу и столе, где вперемешку с тетрадями валялись высыпавшие из косметички кисти. Затем втянул носом воздух, убеждаясь, что пахнет по-прежнему смесью духов от Yves Saint Laurent и воска для мебели. Проверил так же томик Ларисы Рейснер, еще месяц назад упавший возле кровати, да там и оставшийся.

Но особенное место в сердце Хагена занимал он: Его Величество Стул. Обитый плотной, упругой черной кожей в стальном каркасе, Стул обладал собственной суверенной границей: никаких забытых лифчиков, сброшенных второпях джинсов или откинутой за несоответствие образу сумочки. Идеальный, как начищенный сервиз в пыльном серванте. Хаген его обожал и во время своих визитов соглашался сидеть только на нем. Он особенно ценил жесткость хрома его трубок, парадоксально сочетающуюся с мягкостью подушек, и говорил, что это не просто стул, а находка — нельзя развалиться, как на кровати, но не нужно и съеживаться, как на пуфике. Любые предложения отдать ему Его Величество Стул, однако, Хаген категорически отвергал, ведь тогда, по его собственным словам, он потеряет основную мотивацию заходить к сестре.

— Хочешь продолжить лекцию папочки? — пошутила Женевьева, плюхаясь на тахту, нарочно поставленную боком, чтобы быть обращенной к Стулу у окна.

— Нет. — Хаген степенно опустился на свой законный трон. — Я хотел просить тебя не увлекаться диетами, если в твоей новой гимназии все же найдутся девушки, чьи взгляды на тебя повлияют сильнее, чем ты предполагаешь сейчас. У тебя полностью пропорциональная фигура. К тому же, героин уничтожает мозг, а ты слишком умна, чтобы так бездарно избавляться от собственного же разума.

Женевьева не выдержала и расхохоталась. Хаген же остался совершенно серьезен. Он сидел с ровной спиной, чопорно положив руки на бедра, и смотрел на нее этими своими не по годам умными глазами. В отличие от столовой, здесь Хаген позволял себе немного тепла, и взгляд его больше не казался ледяным.

— Хагги, это была шутка. Я не из тех, кто ведется на всякую хрень в попытках угнаться за мужским вниманием. — Женевьева широко, искренне ему улыбнулась и, поднявшись, наклонилась для объятий. — Но спасибо. Фигура у меня и правда зачетная.

— Не уверен, что могу оценивать тело своей сестры с точки зрения «зачетности», но если хочешь обсудить это в объективизирующем ключе… То да, у тебя широкие бедра, значит, ты больше приспособлена к деторождению, что на подсознательном уровне привлекает мужчин больше.

Он не поднял рук, чтобы ответить на ее жест, как и всегда. Женевьева отстранилась, глядя на него с напускно суровым видом. Немая баталия длилась долго и грозила обернуться кровавой бойней, но Хаген наконец сообразил и исправил оплошность:

— У тебя зачетная фигура.

— Тебе нужно дать молоко за вредность после этой фразы.

— Я не люблю молоко. Взрослым оно не полезно.

Она снова похихикала и вернулась на место, хотя тяга опять притянуть этот кусочек льда в согревающие объятия была велика. Хаген был прямо как его любимый Стул — жесткий на вид, но мягкий при ближнем знакомстве. А еще, несмотря на внешнюю холодность, он был теплым, почти горячим.

— Спасибо. — Женевьева вытянула ногу и ласково коснулась его мыска своим. — За поддержку за столом. Если бы не ты, я бы давно свалила из этого серпентария.

— Я рад, что мои слова заставляют тебя чувствовать себя лучше. Обычно эффект противоположный.

Он сдержанно улыбнулся, но искренности в этом было куда больше, чем в любых наставлениях матери об этикете. Грудь сдавила приятная печаль. Через год ей придется уехать в университет или куда-нибудь еще, если повезет, а Хаген останется здесь. Женевьева боялась, что тогда он окончательно заиндевеет в окружении честолюбивого отца и его прихвостней.

— Посмотришь со мной фильм?

Ей не хотелось отпускать брата обратно в его царство книг, зашторенных окон и тщательной звукоизоляции. Он почти все свободное время проводил либо у себя в комнате, либо в самодельной лаборатории, либо в самом дальнем краю библиотеки, в тишине и покое, где даже слуги не могли его отыскать. А если ему и случалось выходить из своего логова, то делал он это исключительно в одиночестве и напрочь отказывался гулять по городу, предпочитая раскидистый лес по ту сторону Штарнбергер-Зе. Для того у него даже был свой небольшой катер, «Ахерон», который он не позволял трогать никому, кроме Женевьевы.

— Только не «Джо Блэк».

— Эй! Питт там и правда милашка. А еще главный герой похож на тебя.

— Это плохо?

— Нет, ты тоже милашка. Особенно когда децимируешь мандарин.

Они вновь обменялись улыбками. Хаген позволил себе расслабиться в кресле, что означало, что он уже принял решение. Женевьева радостно вскочила за DVD.

— Мое общество заставит тебя забыть о том, что родители к тебе несправедливы? — все же уточнил Хаген, как делал то всегда, будто опасался, что избыток его общества может утомить Женевьеву.

— Да! — Она походя чмокнула его в лоб. Он не пошевелился. — А еще можешь лечь рядом, чтобы я могла о тебя погреться. Не зря же ты отрастил себе такую грудную клетку — это куда лучше моих подушек.

— Приятно знать, что я выигрываю у… — он бросил быстрый взгляд на ее свернутую постель, — двенадцати других кандидатов.

— Причем делаешь это блестяще!

Она подмигнула. День начался паршиво, но они были друг у друга, чтобы это исправить.