3 (1/2)

Это было абсолютно нечестно! Не успела Женевьева оправиться от новости о конкурсе, как мать огорошила ее новой, куда более сокрушительной вестью.

— Это что, шутка какая-то?! — Женевьева с такой силой положила приборы, что заскулил дремавший под столом пес. — Я вела себя нормально! В этот раз точно.

— Если под «нормально» ты подразумеваешь дерзость по отношению ко всем учителям, неявки на уроки и пренебрежение формой, то да, ты вела себя совершенно нормально.

Отец небрежно тряхнул газетой, одарив ее лишь мимолетным взглядом поверх строк. Мать согласно хмыкала. Она всегда предпочитала молчать, когда в комнате был отец, будто одно его присутствие напрочь лишало ее голоса. И это выводило Женевьеву из себя еще больше.

Да, в конце того учебного года она позволила себе парочку вольностей. Да, возможно, в перечень этих вольностей входила замена всех мужских портретов на доске почета цитатами Симоны де Бовуар, включавшими довольно жестокие по отношению к «самцу человека», как предпочитала переиначивать Женевьева. И да, вероятно, большую часть из этих цитат она после в весьма красочной форме высказала герру Фогелю. Но это же не повод ее отчислять. Черт возьми, это же молодость! Когда еще ей чудить, если не в восемнадцать? Тем более, лжи в словах Женевьевы не было — Фогель определенно был самым заурядным мужчиной, и он точно чувствовал себя полубогом в сравнении даже с лучшей из женщин.

— Извините, — елейным голоском прощебетала она, — что у меня есть собственное мнение и я не хочу идти на поводу у престарелого мужла, которое до сих пор живет по правилам трех «К».

— Выражения, Женевьева, — одернул отец. Хаген, до сих пор молча нарезавший на крохотные квадратики венскую вафлю, метнул в его сторону свой коронный ледяной взгляд.

— А форма?! — не унималась Женевьева, обращаясь уже к матери, чтобы хоть как-то вовлечь ее в спор: — Ты бы сама попробовала носить эту тупую шерстяную юбку! А эта блузка? Да в ней даже Шалом Харлоу будет выглядеть моделью Plus-size.

Вряд ли мать знала, кто это, но это не помешало ей пуститься в долгие разглагольствования о неприемлемости джинсов, да еще и с заниженной посадкой. Женевьева перестала слушать примерно на середине. Куда увлекательней оказалось наблюдать за тем, как Хаген, составив из кусочков вафли целую, взялся за сортировку фруктов в салате.

— Мы уже поговорили с герром Фогелем. Он был настроен категорично, но я уговорил его не вписывать причину отчисления, а также все немалочисленные письменные жалобы учителей в твое личное дело.

Женевьева с такой силой закатила глаза, что сделалось больно. О, этот великий снисходительный отец! Его Светлость! Будто все, что он делал, не было продиктовано тряской за собственную блестящую репутацию образцового семьянина и непогрешимого наследника главной ветви.

— И заодно мы посоветовались и решили, что обучение ты продолжишь и, я молюсь всем богам, закончишь в гимназии «Аммерланд».

Женевьева едва соком не подавилась. Нет, было абсолютно очевидно, что ей придется где-то учиться, несмотря на то, что предыдущее заведение было уже пятым по счету, откуда ее без скандала, но настойчиво попросили. Но эта гимназия?! Неужто она пала так низко? Это было уже не просто отчисление, а настоящая ссылка.

— Во-первых, это отвратительно, что они до сих пор не сменили название, потому что это звучит как жилищный комплекс для бухгалтеров. Во-вторых, там же учатся одни нувориши! Ты сам говорил, что нам не место среди них.

— Почему из всех вещей, что я говорю, ты сочла правильной только эту? — съязвил отец. — В любом случае, считай это наказанием. Там твой нелепый бунт перестанет иметь силу, ведь всех будут интересовать не твои «гениальные мысли», а стоимость твоей сумочки и марка машины, на которой тебя привез водитель. Ты ведь так рвалась к свободе от традиции, так вот и получишь их сполна: ты попадешь в общество равных по духу, к низкорожденному плебсу, лишенному даже намека на манеры.

Плечи Женевьевы поникли. Спорить было бессмысленно. Это последний год, и если она не хочет отправиться в какой-нибудь пансионат для благородных девиц в Швейцарии, то лучше прикусить язык, хотя это и давалось с превеликим трудом.

— Если низкородность определяется стремлением к свободе, то я применяю это же определение к себе.

Хаген решительно отодвинул салфетку, на которую сгрузил все выловленные из салата кусочки яблока. Женевьева с радостью обменяла их на свой мандарин и благодарно улыбнулась брату. Они проворачивали это уже не первый год, и Женевьева не собиралась признаваться, что на самом деле даже не любит яблоки.

— Хаген, милый, это не твоя война.

Мать наградила его мягкой улыбкой, от которой Хаген, казалось, похолодел еще на пару градусов. Он степенно повернул голову в ее сторону, но говорить не спешил, медленно прожевывая дольку мандарина.

— Это не война, — наконец парировал он все тем же безэмоциональным голосом, каким говорил всегда, стоило кому-то обратиться к нему с позиции взрослого. — Хотя, если провести аналогию, то все мы сейчас бессмысленно тычем копьями в воду, стараясь сразиться с Нептуном. Женни, конечно, совершала много странных поступков за последние пару лет, но ведь никто из вас даже не поинтересовался, почему она это делает. Вы просто приняли это за бунт и начали сражения.

Он перевел взгляд на сестру, и впервые за утро в его голубых глазах заплясали искорки.

— А ты могла быть и умнее. Де Бовуар — клише. Я бы начал с чучела Фогеля, наряженного в школьную форму. С юбкой, разумеется.

Губы его слегка дрогнули в том подобии улыбки, на которую он был способен при посторонних. Женевьева ответила тем же, но вид ее смягчился. Несмотря на бушевавшую внутри бурю, от осознания поддержки брата становилось тепло на душе.

— Ты не можешь вечно поддерживать статус-кво, мой мальчик.

Отец отложил газету и потянулся к кофе. Теперь интереса он проявлял больше. Еще бы, ведь заговорила не наглая девчонка, а наследник. Впрочем, того эта перемена мало интересовала.

— Я не мальчик, спасибо. И я не придерживаюсь мнения, что нейтралитет чем-то плох. Напротив — все, что помогает избежать прямых столкновений, является исключительно правильной стратегией.

— Ты ничего не теряешь, но и не приобретаешь. Это называется стагнация.

— Это называется разумность. И необязательно воевать, чтобы приобрести. Можно сотрудничать. Но людям, предпочетшим избавиться от дочери, отдав ее в какой-то новомодный балаган для детей юристов и олигархов, такое понятие, безусловно, не знакомо.

Больше на родителей он не смотрел, выстраивая армию из долек мандарина, прежде чем съесть каждую вторую. Он называл это децимацией, а затем весьма упорно удерживал надменный вид, прежде чем фыркнуть. И этот звук, короткий отголосок его смеха, приносил Женевьеве больше радости, чем любой выигранный спор с матерью.

— Посмотри на это с другой стороны, — неуверенно заговорила мать. На нее, в отличие от отца, слова Хагена произвели хоть какой-то эффект, ведь лицо ее смягчилось в каком-то очень отдаленном подобии пристыженности. — Здесь тебе так и не удалось завести друзей, а там будет новый шанс.

— Одиночество было моим личным выбором. Я не собиралась дружить с теми, кто грызет лед ради парня, который заявил, что не будет встречаться с девушкой, весящей больше сорока пяти килограмм. Или с теми, кто только и делает, что щебечет о том, какой же Брэд Питт хорошенький.

— Ты же сама раз пять посмотрела «Знакомьтесь, Джо Блэк», — хмыкнул Хаген. — И это только за последнюю неделю.