Часть 3 (1/2)
Перрон встретил его пустотой, словно все ученики испарились в ночной мгле. Под низким сводом свинцового неба мерцали редкие фонари.
Драко глубоко вдохнул — воздух был непривычно свеж, пахнул озерной сыростью и угольной пылью. После душного, пропитанного сладким ароматом парфюма и тяжёлым дыханием спутников, вагона, эта смесь показалась ему бальзамом. Пальцы крепче сжали ручку чемодана, и он направился к смутному силуэту единственной оставшейся кареты.
С каждым шагом в воздухе нарастал тяжелый, сладковато-гнилостный запах, от которого слезились глаза. Фестралы. Эти твари, будто сошедшие со страниц кошмарных сказок — тощие, с кожей, натянутой на ребра, и крыльями гигантских летучих мышей, — стояли в упряжке. При виде их у Драко что-то неприятно шевельнулось под ложечкой.
— Долго же ты, — сквозь зубы бросил Забини, его фигура вынырнула из тени кареты.
Крэбб и Гойл с тупой отрешённостью уставились в пустоту перед собой, их сознание, казалось, застыло где-то между сном и явью. Пэнси же, напротив, вся извивалась от нетерпения, покусывая губу, будто силясь сдержать рвущийся наружу поток вопросов.
Драко едва заметно приподнял бровь, чувствуя, как маска безразличия прирастает к лицу.
— А ты разве куда-то спешишь? — Ловким движением он вскинул чемодан, стараясь не смотреть в сторону фестралов. — На церемонию распределения первокурсников?
Мысль о том, что он видит этих тварей, в то время как остальные — лишь пустую упряжку, вызывала странное, тягостное превосходство. Этот дар был оплачен слишком дорогой ценой — образом бледного, угасающего лица деда, Эббуса Малфоя, которого заживо съела драконья оспа.
Тогда, в детстве, он не понимал смысла той тишины, в которую погрузился старик. Годы спустя, ещё до Хогвартса, он увидел фестрала в лесу у поместья и узнал этот запах — запах тления, проникающий в самую суть. Испуг был диким, животным, но мать, примчавшись на его крик, сумела вложить в дрожащее детское сердце нечто иное — осознание тяжёлой привилегии.
— Есть хочу, — буркнул Блейз, наблюдая, как Драко занимает место в карете. — Или у тебя был личный приём у парикмахера, пока мы тут мёрзли?
— Твои умозаключения, как всегда, поражают, — усмехнулся Драко, опускаясь на сиденье рядом с Пэнси. Та тут же расплылась в торжествующей улыбке, приняв это за знак особой милости. — Позволь мне насладиться их глубиной в тишине. Поехали.
Раздалось хриплое, булькающее фырканье — один из фестралов встряхнул головой, и карета, мерно покачиваясь, тронулась с места, увозя их в сторону замка.
Ехали молча. Никто не решался завести пустую светскую беседу — даже Пэнси чутко уловила общее настроение и замерла, не проронив ни слова. Драко был ей за это безмерно благодарен.
Внезапно карету грубо подбросило на ухабе, заставив всех вздрогнуть. И сквозь ночную тишину прорвался пронзительный свисток удаляющегося паровоза — звук, полный тоски и одиночества.
Драко невольно обернулся. Взгляд сам потянулся за черно-красным силуэтом локомотива, ещё угадывающимся в темноте. И мысли, против воли, снова поползли к Поттеру.
«Нашли его или нет?»
Он и сам не понимал, какой ответ хотел бы услышать. В памяти всплыло купе, а в нём — Поттер, беспомощно распластанный на полу, как трофей. Растрёпанные чёрные волосы, худая, почти хрупкая на вид фигура в безвкусной магловской футболке. И эти глаза... огромные, ярко-зелёные, горящие из-под очков таким чистым, обжигающим негодованием.
Что-то болезненно сжалось у Драко под сердцем.
Что это было? Особая, утончённая форма ненависти? Или нечто иное, более сложное и неприятное?
Если к Уизли он испытывал простое, почти инстинктивное раздражение, как к назойливому насекомому, то с Поттером всё было иначе. Быть может, всё началось ещё в первый год их знакомства? С его протянутой руки, которую Поттер так и не принял. И теперь эта детская обида, тлеющая где-то в глубине души, заставляла его желать не столько уничтожить соперника, сколько... переиграть. Заставить Поттера увидеть в нём не просто предсказуемого врага из Слизерина, а нечто большее. Нечто стоящее внимания, страха, уважения.
Чушь какая.
Драко поморщился. Они были обречены находиться по разные стороны баррикады — тем более теперь, когда Темный Лорд вернулся, а на его, Драко, плечи легла ноша, от которой стыла кровь.
Карета резко дернулась и замерла, отбросив Драко на сиденье. Он не почувствовал остановки, его сознание осталось приковано к пронзительному свистку «Хогвартс-экспресса», растворяющемуся в ночи, и к образу того, кого этот поезд, скорее всего, увозил прочь. Очнулся Драко лишь тогда, когда его плечо сжали чьи-то нетерпеливые, холодные пальцы.
— Эй, Малфой, планируешь ночевать тут? — голос Блейза прозвучал прямо над ухом, заставляя вздрогнуть.
Драко судорожно вздохнул, снова отгоняя от себя навязчивый образ зелёных глаз, и, крепче сжав ручку чемодана, спрыгнул на землю. Подошвы туфель глухо шлёпнули по влажному булыжнику. Перед его взглядом выросли знакомые ворота с уродливыми, искривлёнными горгульями, а за ними — замок, тёмной громадой вздымавшийся к низкому небу. Впервые за все шесть курсов эти древние стены с узкими, похожими на бойницы окнами показались Драко не домом, а неприступной тюрьмой, гигантской каменной ловушкой.
У ворот, словно мрачный страж, переминался с ноги на ногу Аргус Филч. Фонарь в его костлявой руке раскачивался, как маятник, отсчитывающий последние секунды свободы; металл скрипел и скрежетал, разрезая тишину.
— Ну, долго еще будете копаться? Поторопитесь! — просипел завхоз, и его голос, полный неприкрытой злобы, прозвучал как обещание будущих неприятностей.
— Да идём мы! — хмуро бросил Гойл, грубо подталкивая вперёд Крэбба, который, как завороженный, уставился на горгулью, заслонив собой всю узкую арку ворот.
За ними, шурша плащами, потянулись остальные. Драко намеренно шёл последним, и тут воздух разорвал пронзительный скрип массивных петель — ворота с тяжёлым стуком захлопнулись, будто навсегда отсекая путь к отступлению.
— Мерзкий звук, — процедил Блейз, не оборачиваясь. — Словно душу выдирают из тела.
Драко лишь криво усмехнулся, но промолчал. Слова и вправду были излишни. Этот звук был точным отражением того, что творилось у него внутри.