⊹ ― Как Хан Джисон с судьбой торговался (2/2)

В голове, между тем, начинали копиться вопросы, цепляясь один за другой: как он оказался у карьеров? кто с ним это сделал? почему рана на затылке болит так, словно её нанесли совсем недавно, хотя по всем признакам она уже затянулась коркой и была аккуратно прикрыта чистым бинтом, который Минхо, бог знает, где умудрился раздобыть?

Его подташнивало, и время от времени Минхо протягивал ему какое-то лекарство, даже не озвучивая названия. Джисон смутно помнил, что на пустошах торговали жидкостью, способной выводить радиацию, и по вкусу она напоминала грязную, ржавую воду из-под крана.

Он не знал, было ли это именно оно или что-то другое, и, честно говоря, не особенно доверял своему спутнику, но выбора не оставалось: приходилось пить. И к собственному удивлению, после этого действительно становилось легче, не так, чтобы симптомы исчезали сразу, но слабость отступала, тело слушалось лучше, а мутная пелена в голове становилась чуть тоньше.

Ближе к утру следующего дня они вышли в дорогу, и Джисон, опираясь на наспех смастерённую Минхо трость — обрезок металлической трубы с намотанной на верх тряпкой, — мог бы сказать, что пытается смириться со своей тяжёлой судьбой: бежать некуда, влип он по самое не хочу, а Минхо — пусть и не похож на злодея или откровенного лжеца — вполне способен его обмануть, и никакая жизнь его, возможно, вообще не ждёт.

Может, он и правда тащит его к каннибалам, поэтому так усердно печётся о здоровье — кто его знает. От этих мыслей на душе заскребли кошки, а во рту появился мерзкий привкус, словно они же туда и помочились. Ну как, как его угораздило оказаться в такой ситуации? И почему этот конкретный вопрос волновал его куда сильнее, чем всё то, что могло ждать впереди?

Собеседником Минхо оказался не слишком разговорчивым, и Джисону то и дело приходилось буквально вытаскивать из него ответы клещами. О своём происхождении он говорил нехотя и без подробностей: вырос на пустошах, родился в одном из Убежищ<span class="footnote" id="fn_41128815_10"></span>, на этом всё. Больше младший парень от него ничего полезного не узнал. Всю дорогу до следующего перевалочного пункта Минхо упрямо насвистывал одну и ту же песню, шлёпал маленькими шагами по болоту, держа штурмовую винтовку наперевес.

Джисон послушно хромал позади — выбора у него не было. Шли они в основном по открытой местности, и Минхо уверял, что хорошо знает дорогу и что здесь, по идее, им ничто не угрожает, безопасно. Вот только Джисон от этих слов спокойствия не испытывал и вдохновением не преисполнялся: стоило представить, как откуда-нибудь выскочит дикий гуль, Минхо не успеет выстрелить и просто рванёт вперёд, спасая себя, — и тогда Джисон умрёт здесь, в грязи, страшной и мучительной смертью, — как внутри всё неприятно сжималось.

Кроме всего прочего, было по-настоящему жутко холодно. Мороз стоял такой, что Джисон едва шевелил губами, и чтобы хоть как-то согреться, он время от времени тёр себя свободной рукой — без толку, это почти не помогало. Пальцы той руки, что сжимала трость, удерживая его от падения от простреливающей боли в ноге, уже онемели окончательно.

При этом на улице было грязно: температура держалась чуть выше нуля, снег таял, превращая землю в сплошные уродливые лужи с мясистым, кусками разбросанным по дороге болотом, и холод, мокрый и липкий, пробирался под кожу, обволакивал каждую косточку в теле, намеренно вымораживая его изнутри.

Они остановились у высокого здания, название которого Джисон так и не смог разобрать. Солнце уже клонилось к горизонту, и, мельком взглянув на карту, он отметил, что они немного свернули с намеченного пути. Впрочем, ему было всё равно — днём раньше, днём позже, это ничего не меняло.

Конечная точка оставалась прежней и неизбежной: Минхо нужны крышки — он помог Джисону вспомнить, что теперь так называется современная валюта, — а сам Джисон в этой сделке был всего лишь товаром. Мораль и этика давно перестали кого-либо волновать, потому что война никогда не меняется.

— Пройдём здесь, — пробормотал Минхо, раскладывая карту на капоте того, что когда-то было автомобилем. — Потом через промышленную зону. Нам сюда.

Он весьма неопределённо ткнул пальцем в карту, куда-то в сторону болот, как будто сам до конца не был уверен, куда конкретно они должны идти.

— Почему мы делаем такой крюк? — нахмурился Джисон.

— Потому что, прыткая ты моя лань, — усмехнулся Минхо, коротко кивнув на его ногу, — далеко ты так не уйдёшь, а я не хочу тянуть время, поэтому прибегнем к плану Б. Я, правда, надеялся, что мы будем идти быстрее несмотря на ранение. Заглянем к Мике и Хёнджину. Они живут у болот, в поселении. Мика — бывший полевой врач при Братстве<span class="footnote" id="fn_41128815_11"></span>.

— Звучит… многообещающе, — протянул Джисон с сомнением. — И как быстро мы туда доберёмся?

Минхо вытер нос тыльной стороной ладони и пожал плечами.

— Думаю, сейчас можем зайти в это здание, обработать твою рану и сразу двинуться дальше. Если повезёт — будем там к полуночи.

Идея эта Джисона совсем не обрадовала, да и, судя по лицу, сам Минхо по какой-то личной причине не горел желанием там появляться. Боевой дух оставался на нуле.

— Разве не… опасно идти ночью? — спросил он, понизив голос.

— Очень опасно, — без колебаний кивнул Минхо. — Но волков бояться — в лес не ходить. А, Джисонни?

Когда они зашли внутрь, Минхо вдруг огорошил его новостью, услышать которую Джисон совершенно не рассчитывал, — ему требовалось осмотреть периметр.

— Будь так добр, скажи, пожалуйста, гений мысли ты наш, — наигранно вежливо начал Джисон, покрутив в руке выданный ему пистолет, — как я, с рваной раной на ноге, с тростью и одной свободной рукой должен осматривать периметр на предмет… чего? Что конкретно я должен найти? Ты на голову болен?

— О, Джисон, — ухмыльнулся Минхо, — лучше бы тебе вообще ничего не найти. Ну а ты что, планировал отсидеться, пока я сделаю всю работу?

Он говорил об этом так легко, будто речь шла о потерянных ключах, а не о том, что могло скрываться в развалинах: гули, рейдеры, ловушки и смерть без предупреждения.

— И вообще, — продолжил он уже спокойнее, — я ведь не прошу тебя лезть на второй этаж, да?

Минхо кивнул наверх. В лестничном пролёте зияла огромная дыра, да такая, что чтобы попасть выше, пришлось бы либо прыгать, либо карабкаться, рискуя сорваться. И на фоне этого «не прошу» звучало особенно издевательски.

Джисон вдруг уловил в этом возможность. Пока Минхо поднимется на второй этаж, он, оставшись внизу, сначала действительно пройдётся по зданию — в конце концов, что здесь может быть такого? — а потом просто сбежит. Рано или поздно пульт от браслета на ноге перестанет ловить сигнал. У него есть пистолет, нет еды и почти никакого представления об этом мире, но зато есть догадливость, безрассудная решительность и… трость.

Мысль была соблазнительной и сладкой. Но, тяжело вздохнув, он проводил взглядом Минхо, исчезающего наверху, и холодно осознал: рисковать было бы слишком глупо. Наверняка у его похитителя — или спасителя — припасён план Б. Он же не тупой.

В который раз приняв свою судьбу, Джисон огляделся. Развалины как развалины, ничего примечательного. Где-то даже горел свет, и он списал это на уцелевшее резервное питание ещё с довоенных времён. Он заковылял к боковой коморке — похоже, техническому помещению: пара чистящих средств с незапамятных лет, вёдра, швабра. Джисон со злостью пнул одно из вёдер и продолжил хныкать про себя — не вслух, разумеется.

Как? Как его угораздило оказаться в такой ситуации? Что ей предшествовало? Мысли плыли и путались, смешивались в бесформенную субстанцию; в голове царил полный балаган. Он ничего не понимал и ничего не мог вспомнить, и неистово злился на себя самого за это. В какой-то момент он так глубоко застрял в собственных мыслях, что не заметил, как доковылял дальше, вглубь здания — в комнату под лестницей, на которой исчез Минхо. Сверху доносились его шаги: тот копошился на втором этаже.

Он принялся разглядывать полки. Помещение напоминало маленький, давно разграбленный склад: несколько пустых консервных банок, бутылки от средства для мытья посуды, какие-то мятые пакеты — ничего съедобного, ничего по-настоящему интересного. И всё же взгляд зацепился за сверкающую в дальнем углу безделушку. Брелок — маленький рыжий котёнок с белыми полосками; его хвостик закручивался в спираль, образуя половинку сердечка, а вторая половина отсутствовала.

Не задумываясь, Джисон отложил пистолет на один из стеллажей и попытался дотянуться до находки. Пальцы скользнули по тонкой металлической цепочке, на которой болтался сувенир, но зацепить его не получилось. Он огляделся, прикидывая, как добраться глубже: под ногами мешала куча мусора, и каждый шаг давался крайне тяжело.

Не найдя варианта получше, он подумал, что если бы не трость в руке, то смог бы опереться ладонью о полку стеллажа, наклониться и просунуть руку глубже, дотянувшись до заинтересовавшей его безделушки. Он отставил мешающую палку в сторону, стараясь не перегружать травмированную ногу: приподнял её, опираясь лишь на носок, перенёс вес на здоровую и начал осторожно выполнять задуманное.

На лбу выступила испарина — неуместно при таком холоде, — а предплечье уже сводило судорогой от напряжения. Он тянулся упрямо, с отчаянной решимостью, думая, что, возможно, это и есть его последняя радость в жизни. Что-то, что будет напоминать о временах, когда он еще сам принимал решения. Этот чёртов брелок был ему нужен позарез.

Наконец металлическая цепочка поддалась. Подцепив игрушку пальцами, Джисон осторожно вытащил её и принялся разглядывать, вытерев о свитер слой пыли. Котёнок оказался совсем маленьким — размером едва больше мизинца, рыжий, с белыми полосками, трогательно неуместный в этом сером, мёртвом месте.

За спиной послышалось копошение, но Джисон не стал оборачиваться — он был слишком занят своей находкой. Шаги звучали медленно, тяжело, будто Минхо волочил за собой ноги, но даже это не смогло сразу вырвать его из сосредоточенного, почти детского восторга.

— Минхо, я такую штучку нашёл, закачаешься, — победоносно приподнял брелок Джисон, все еще стоя к собеседнику спиной. — Посмотри, какая прелесть! Ничего съедобного, правда, и опасного, но всё же… Он не кусается, не светится и не шипит!

Джисон медленно обернулся, всё ещё улыбаясь, и тут же эта улыбка застыла, рассыпалась, превратилась в ничто: у двери стоял не Минхо. Дикий гуль — настоящий, оголодавший, с мутным, жадным взглядом, хриплым дыханием, раскрытой пастью и свисающими лоскутами кожи, от которых тянуло гнилью. Сердце забилось так бешено, что в ушах зашумело; страх накрыл мгновенно, холодно и оглушающе — он даже не успел прожить свою новую жизнь, которая, по сути, закончилась вместе со старой, а теперь умрёт из-за грёбаного брелка с котёнком.

Символ свободы, как же.

Он попятился назад и тут же упёрся спиной в стеллаж — отступать было некуда. Стараясь не привлечь внимание незваного гостя, он осторожно потянулся к трости кончиками пальцев, почти на ощупь, но та, не дотянувшись до его руки, качнулась, словно замешкалась, и с оглушительным грохотом рухнула на пол. Внутри у Джисона всё заледенело.

Тварь мгновенно обратила на него внимание. Гуль оказался пугающе быстрым, а мысли Джисона — наоборот, запаздывающими, словно застрявшими в застывшей смоле. Нога пульсировала болью — бежать было бессмысленно, без трости он доковыляет разве что до собственной смерти. Кричать значило подставить Минхо, а Джисон не был таким ублюдком: он не знал, есть ли в здании ещё гули, а его спутник пока не сделал ему ничего такого, чтобы сознательно навлекать на него опасность.

Хватало уже того, что Минхо тащил за собой калеку, неспособного толком себя защитить. Пусть это, судя по его рассказам, и было в его интересах. Но он же его спас. Значит, уже сделал хорошее дело, а как сложится его дальнейшая судьба — дело только самого Джисона.

Когда тварь двинулась к нему, Джисон, матерясь себе под нос, потянулся к пистолету, но тот лежал слишком далеко. Мысль мелькнула отчаянная и короткая: сделать рывок — и, возможно, он успеет… а потом почти наверняка упадёт. И тогда — конец. Решение нужно было принимать мгновенно, и вместо этого он рванул стеллаж, стоявший сбоку, опрокидывая его с грохотом, надеясь, что шум не привлечёт других гулей, но хотя бы дойдёт до Минхо.

Но это задержало гуля ненадолго. Пробираясь сквозь груды мусора, он быстро сократил расстояние до поваленного стеллажа. Джисон осел на пол, прижавшись к холодному бетону, инстинктивно закрывая голову руками — о трости и пистолете он уже даже не думал. Он почти успел попрощаться с жизнью: костлявые пальцы тянулись к его волосам, и в нос ударил удушающий смрад из пасти того, что когда-то было человеком.

А потом вдруг всё прекратилось. Гуль замер и рухнул на пол, тяжело и безжизненно. Когда Джисон с трудом разлепил глаза, под тварью уже расплывалась тёмная лужа крови, а в следующий момент он почувствовал чужие руки у себя на лице и дёрнулся, затрепыхался, ещё не оправившись от накрывшего ужаса.

— Полудурок! Ты так шумел, я думал, что ты всю округу распугаешь! Какой же ты, блядь, дебил, Джисон!

Слова доходили будто сквозь толщу льда, но смысл он улавливал отчётливо: Минхо был в ярости. Когда Джисон наконец разлепил глаза, всё ещё сидя на полу, тело трясло мелкой, неконтролируемой дрожью. Он был готов умереть прямо здесь, так и не начав жить.

— Эй. Ты меня слышишь? — голос стал ближе. — Здесь чисто. Больше никого нет.

Джисон отрицательно замотал головой, судорожно втягивая воздух. Паника накатывала волнами, удушающими и липкими. Он хныкал, уже не пытаясь сдерживаться, и слёзы, кажется, действительно текли по щекам.

— Джисон, — твёрдо сказал Минхо. — Очнись. Всё хорошо. Здесь больше нет этих тварей. Я всё осмотрел, тут только ты и я.

Он сглотнул, и Джисон вдруг заметил в его глазах что-то похожее на страх — короткий сигнал, тщательно скрываемый, будто Минхо и сам испугался потерять этого едва найденного, но уже странно привычного спутника. Минхо поднял опрокинутый стеллаж, освобождая проход, и опустился перед Джисоном на корточки. Пистолет и трость уже были у него — Джисон не понял, когда именно он их успел подобрать. А сам Джисон всё ещё сжимал в ладони маленького рыжего котёнка.

Не дав ему толком опомниться, Минхо подхватил его — одной рукой под колени, другой за талию, — и Джисон вскрикнул сквозь стиснутые зубы: ногу свело такой болью, что перед глазами вспыхнули белые пятна.

— Прости, — прошептал Минхо почти сразу, уже двигаясь вперёд, — Знаю, что болит пиздец, но я не собираюсь оставлять тебя в вонючей грязной каморке. Там, у бывшего ресепшена, можно обустроить ночлег: хороший обзор на вход и есть укрытие, если что.

Уже через пятнадцать минут Джисон сидел на холодной земле с приподнятой штаниной, устроенный на ошмётках каких-то бумаг и всё той же, уже знакомой коже брамина, пока Минхо, усевшись напротив в позу лотоса, аккуратно обрабатывал рану на его ноге. Она выглядела уже не так пугающе, но затягиваться явно не спешила, упрямо оставаясь живой и болезненной.

Джисон поймал себя на мысли, что, скорее всего, получил это ранение тогда же, когда «падал»: он помнил ощущение короткого, пугающего свободного полёта перед тем, как отключился. Наверное, его сбросили с высоты; там он ударился затылком и там же рассёк ногу о торчащую арматуру или что-то подобное. Впрочем, эти обрывки догадок сейчас уже почти не имели значения — важно было лишь то, что он всё ещё дышит, а Минхо сидит напротив и не даёт ему истечь кровью.

Насвистываемая Минхо мелодия сейчас казалась настоящей усладой для ушей.

Произошедшее напугало Джисона до такой степени, что любое человеческое присутствие ощущалось роскошью, чем-то почти непозволительным. Он цеплялся за Минхо с отчаянной, остервенелой, неловкой жадностью. Было проще переживать забвение хотя бы с кем-то. Вряд ли их можно было назвать друзьями, но спутниками они уже стали, и этого оказалось достаточно, чтобы не чувствовать себя совсем брошенным.

Джисон задумался: а Минхо тоже такой — изголодавшийся по нормальному человеческому общению, потому и держится рядом, потому и соглашается проводить с кем-то время, зная, что привязанность возникает быстро и почти неизбежно? В мире, где сама концепция близости и нормальных отношений давно истёрлась, всё было иначе: семьи, наверное, заводили за неделю, а один день, прожитый бок о бок, уже значил слишком много. Но этот вопрос Джисон так и не решился задать.

И пугало его на самом деле не столкновение с тварью даже. Он не боялся гуля как такового. Где-то глубоко внутри он инстинктивно знал, как себя вести: какая тварь как двигается, чего от неё ждать. Он помнил, что дикий гуль должен быть быстрым; это знание хранилось в нём само по себе, будто вшитое в сознание. Он помнил, как обращаться с оружием, знал, от кого нужно бежать со всех ног, а от кого — медленно пятиться, не поворачиваясь спиной.

Все эти знания в нём были, целые и рабочие, но мозг не успевал обрабатывать сигналы, не доводил их до тела, не трансформировал вовремя в инстинкт самосохранения.

Его напугала не некомпетентность, а кое-что похуже — собственная беспомощность. Кем бы он ни был в прошлой жизни, он явно не привык к тому, что ему постоянно требуется чья-то помощь. А теперь — с этой раной, в дороге, без возможности защитить себя, фактически на сто процентов зависимый от Минхо, — он столкнулся с тем, что пугало куда сильнее любой твари. В случае чего он действительно не сможет себя защитить. Он может это в целом — знает как, понимает как, умеет, — но не может прямо сейчас, физически.

— О чём задумался? — спросил Минхо, поливая открытые очаги раны какой-то прозрачной жидкостью. К удивлению Джисона, это почти не болело.

— Ненавижу быть кому-то должным, — угрюмо ответил он. — Ненавижу, когда мне кто-то нужен.

Минхо закрутил пузырёк и потянулся к следующему, из коричневого стекла.

— Я тебе не нужен, Джисон. Пойми, это временное неудобство. Я действую в своих интересах, а не потому что пиздец как хочу спасти твою несчастную тушу и заблудшую душеньку. Считай, что я твой похититель. А жертва, — он усмехнулся, — разве жертва нуждается в похитителе?

Джисон скептически хмыкнул.

— Ага. Значит, у меня стокгольмский синдром.

Минхо расхохотался, искренне и громко, и от этого смеха у Джисона почему-то все сжалось в груди. Гусиные лапки в уголках его глаз выдавали привычку улыбаться часто — возможно, не всегда по-настоящему.

— В любых других обстоятельствах я бы сказал, что согласен, — закончив смеяться, сказал Минхо. — Но ты сейчас не в том положении, чтобы выбирать. Мне… просто повезло наткнуться на тебя. «Чудотворцы Дейзи» дадут столько крышек, что я смогу позволить себе квартирку в Даймонд-Сити. Может, даже осесть.

— Почему именно я? — тихо спросил Джисон. — Ты ведь не в первый раз продаёшь людей. Почему до сих пор не осел?

— Не в первый, — спокойно подтвердил Минхо. — Но ты первый молодой парень. Стариков и женщин ценят плохо. Детей — чуть лучше. А молодых мужчин… — он пожал плечами. — Таких отрывают с руками и ногами.

На какое-то время повисло молчание. Минхо занялся раной, обматывая её чем-то вроде бинта — чистого, но разорванного на неровные клочки.

— Ты постоянно насвистываешь эту мелодию, — сцепив зубы, прошипел Джисон, когда боль прострелила ногу. — Откуда ты её знаешь?

На лицо Минхо легла тень сомнения. Потом он снова улыбнулся, но в этот раз сдержанно и не оголяя зубы.

— Кажется, Мика научила.

— Она твоя сестра?

— Нет, — покачал головой Минхо. — Мы вместе были в убежище. Потом дороги разошлись. Я… уважаю её и очень ценю. Но также уважаю её выбор не кочевать со мной дальше. Она осела в поселении. У неё есть кто-то вроде… — он на секунду замялся, — как это сказать… названный брат?

— Можешь просто сказать «лучший друг».

— Неа, — снова покачал головой Минхо. — В этом словосочетании не хватает эмоциональной окраски. Хёнджин за неё глотку кому угодно разорвёт, но при этом… любви там нет. Они не трахаются, не целуются, даже живут порознь. И она за него — тоже горой. Не знаю, что их так связывает, но я рад, что у неё есть такой человек.

Он резко тряхнул головой, явно отгоняя лишние мысли.

— Какого хрена я вообще треплюсь с тобой о своих связях? Не делай меня мягким, Джисон. И не нужно создавать между нами иллюзию близости, тебе это никак не поможет.

— Пошёл к чёрту, — огрызнулся тот. — Ты продаёшь меня, Минхо. Я имею право хотя бы на подобие диалога с тобой.

Когда с раной было покончено, Минхо выудил из сумки банку консервированной фасоли, замотанную в целлофан, уже открытую. Джисон, не раздумывая ни секунды, принялся есть жадно, заляпывая и без того грязную одежду: ему нужнее, он здесь раненая лань, а не Минхо, который и так тащит всё на себе — безопасность, лечение, путь. Осознание пришло позже, вместе с неприятным уколом вины, и он протянул банку обратно.

— Ешь, — кивнул Минхо с улыбкой. — Набирайся сил. Потом поспи немного, ладно? Двинемся утром, потому что я сомневаюсь, что у тебя остались силы на дорогу после произошедшего.

Джисон вопрос проигнорировал.

— Ты давно один?

— Я всегда один.

— Пффф, — Джисон закатил глаза. — Это же тупо. Как вообще можно всё время быть одному? Так же кукухой поехать недолго. Ты что делаешь целыми днями? С кем ты вообще разговариваешь?

— Я тоже не люблю ни в ком нуждаться, Джисонни, — отозвался Минхо ровно. — Люди — балласт. И за время сотрудничества с Чудотворцами я в этом окончательно убедился.

— Это не так, — несогласно пробормотал Джисон, вытирая рот рукавом. — Люди бывают полезны по-разному. Тебе просто не нужно строить ожиданий — они всегда только твоя ответственность. Не нужно думать, что каждый спутник обязан уметь стрелять, драться, взламывать замки или… не знаю, что там ещё. Может, он плох в медицине, зато хорошо слушает, а? И вообще, досуг — это не блажь, а такая же человеческая потребность, как еда, сон и всё остальное. Не стоит ею пренебрегать. Вдруг твой спутник может закрыть твою потребность в общении? А она есть у всех! Функция присутствия, понял?

Он потупил взгляд. Минхо смотрел на него так, будто не ожидал подобного монолога; густые ресницы нелепо захлопали, словно система дала сбой.

— Разве тебе не бывает одиноко, Минхо? Разве не хочется иногда с кем-то поговорить, кому-то довериться, сбросить на кого-то хотя бы часть своих переживаний, опасений? Блин, да даже с кем-то поругаться! Разве не хочется, чтобы кто-то подставил тебе плечо, когда тебе тяжело?

Для Минхо выбор всегда был предельно простым и потому удобным. Либо рискнуть — доверием, безопасностью, собственными принципами, — и попытаться перестать быть одному, либо сохранить всё это нетронутым и продолжать идти в одиночку. Он выбирал второе раз за разом, даже не задумываясь, что платой за эту сохранность давно стало пустое место рядом. Одиночество казалось меньшим злом, чем возможность снова ошибиться в человеке. Он не допускал мысли, что однажды можно получить и безопасность, и близость — если позволить себе риск и не отступить в тот момент, когда становится страшно.

Одиночество разъедает медленно и методично, выбирая для поедания мозга и сердца особый подход. Сейчас Минхо этого, возможно, не чувствует — цель держит его на плаву, дает оправдание всему, что он делает, не оставляет времени прислушиваться к себе. Пока есть направление, пустота отступает; движимый приоритетами, о которых младший ничего не знает, Минхо не живет, а выживает. Но Джисон почему-то был уверен: это временно. Ли наверняка из тех людей, кто, привязавшись, держится мертвой хваткой и способен ради близости на куда большее, чем сам готов признать.

И как только цель будет достигнута, как только исчезнет то, чем он затыкает дыру внутри, одиночество вернется с удвоенной силой. Тогда ему станет по-настоящему плохо, и Джисон отчетливо понимал: именно в этот момент Минхо либо сломается, либо, наконец-то, не побоится рискнуть один последний раз, и позволит себе то, чего боится больше всего — зависеть от другого.

— Мне бывает одиноко, — подтвердил он, — Но не настолько, чтобы жертвовать ради избавления от одиночества своей безопасностью и бдительностью. Если я когда-нибудь найду того, кто сможет закрыть мою человеческую потребность в общении и не просить ничего взамен, я буду держаться за этого человека покрепче. Но люди алчны и корыстны, Джисонни, и я не являюсь исключением. Я ни разу еще не встречал того, кому был бы интересен.

Он поднялся, явно давая понять, что разговор окончен.

— А теперь спи.

— Ты не ответил на мои вопросы!

— Отвечу в дороге, — бросил Минхо через плечо. — Завтра. Скажи спасибо, что даю шанс поспать.

И, когда Джисон уже удобно устроился на импровизированном матрасе и укрылся курткой, добавил:

— До чего же чудной…

Еще ни один, кого Минхо водил к Чудотворцам, не был с ним так разговорчив. Это заставляло задуматься, а этого он делать совсем не любил.

⚠️⚠️⚠️

И Минхо не солгал. Они проснулись, когда солнце только начинало облизывать яркими лучами полосу горизонта, и почти сразу тронулись в путь. Джисон шёл уже заметно легче, но боль никуда не делась окончательно, и он понимал: рану всё равно придётся нормально обработать и зашить, иначе она ещё даст о себе знать.

По дороге Минхо — пусть нехотя, с паузами — все же начал делиться обрывками своей жизни, рассказывал о том, что помнит из убежища; информации было немного, но каждая деталь казалась ценной и цепляющей. Джисон скучал по людям, скучал по человеческим взаимодействиям, и пока что ему было этого достаточно. Возможно, у них все же есть шанс немного сблизиться. Однако стоило разговору коснуться рода его деятельности, как он насупился и отрезал, что говорить тут особо не о чем.

— Я курьер, — отчеканил Минхо, обходя очередную лужу и протягивая Джисону руку.

Тот принял помощь, неуклюже переступил следом, и глаза его расширились.

— Ку… курьер?

— Да, курьер, — кивнул Минхо, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном. — Доставляю разные вещи в разные точки. Хорошо знаю пустоши<span class="footnote" id="fn_41128815_12"></span>, много куда могу дойти пешком. Я выносливый, скрытный, хорошо стреляю и дерусь.

Он сделал паузу, помогая Джисону удержать равновесие.

— Но эта работа не всегда приносит достаточно крышек. Поэтому иногда я подрабатываю на стороне. Беру… более грязные заказы. Или вот, как сейчас, продаю «Чудотворцам Дейзи» обездоленных людей. Вроде тебя.

Джисон коротко хмыкнул: спутник говорил об этом без тени стеснения или стыда.

— Я даже спрашивать не буду, что это за «более грязные» заказы.

Минхо пожал плечами, придерживая его за талию, когда они перебирались через сломанные рельсы.

— И так всё ясно, — сказал он спокойно. — Убиваю, когда нужно.

Он посмотрел вперёд, на серую, расползающуюся линию пустоши.

— Ничего не поделать. Это жизнь.

Потом Джисон спросил, почему они с Микой разошлись, и вытаскивать эту информацию из Минхо оказалось ещё сложнее. Это и правда было странно: он говорил о желании купить квартирку в Даймонд-Сити<span class="footnote" id="fn_41128815_13"></span> и осесть, но когда его подруга детства хотела сделать это вместе с ним, он отказался. Это была та закрытая дверь в воспоминаниях его собеседника, которую еще предстояло открыть.

Минхо явно уходил от разговора, отвечал уклончиво, не на все вопросы соглашался отвечать честно, и чем сильнее он закрывался, тем сильнее у Джисона зудело в голове от любопытства. Если он не знал ничего о себе, то, может быть, хотя бы о Минхо можно было узнать что-то настоящее. Но собеседник оставался непреклонен, отмахивался раз за разом, и истинную причину его одиночества и кочевой жизни Джисон так и не узнал.

Потом настала очередь вопросов обо всём подряд: где он берёт заказы, есть ли у курьеров какой-то альянс, с кем он ещё знаком, кто такие эти Чудотворцы и зачем им вообще нужны люди для работы. Минхо отвечал на всё без особого энтузиазма, коротко и сухо, явно быстро выдохшись и утомившись от диалога, чем начинал порядком раздражать своего хромающего и без того несчастного спутника, отчаянно пытавшегося хоть как-то отвлечься от каши, творившейся в голове.

Зато самого Джисона Минхо слушал неожиданно охотно: тому, по сути, и нечего было рассказывать, поэтому он выдумывал на ходу, сочинял нелепые сказки, лишь бы не идти в тишине. И Минхо слушал — хмыкал, улыбался, иногда задавал наводящие вопросы, будто всерьёз интересовался. Джисону было сложно оценить собственные навыки рассказчика, но внимание это казалось вполне искренним, словно он и правда говорил не выдумки, а что-то важное о самом себе.

— Мне нравится твой голос, — внезапно выдал Минхо, закидывая в рот что-то вроде жевательной резинки и лениво пережёвывая.

Этого оказалось достаточно, чтобы Джисон улыбнулся. Он смутился мгновенно, будто кто-то щёлкнул выключателем: щёки залил румянец, взгляд дёрнулся в сторону, а Минхо, заметив это, расхохотался.

— Могу тебе спеть, — предложил Джисон, уже не так уверенно, но с упрямой искоркой. — Хочешь?

— Хочу, — кивнул Минхо. — Знаешь песни о любви?

Джисон замялся, перехватил трость поудобнее, ища в этом жесте опору.

— Н-не помню, — честно признался он. — Но могу сочинить на ходу. У меня богатая фантазия.

Минхо помог ему опуститься на ближайшее подобие лавки — груду досок, давно прогнивших и перекошенных, словно остатки какой-то древней стройплощадки. Джисон уселся, осторожно устраивая ногу, а Минхо опустился напротив, легко устроившись в любимой им позе лотоса. Его глаза сияли ярко, живо; смолянистые волосы ловили мягкие блики под крепчающими лучами рассветного солнца.

Джисон смотрел на него и ловил себя на простой, обезоруживающей мысли: Минхо был красив. Не в нарочитом, показном смысле, а в самом чистом, первозданном, будто само слово «красота» вдруг обрело человеческую форму, стало осязаемым. Глядя на такого человека, сочинять песни о любви оказывалось проще простого.

Кажется, Джисон пел какую-то полную околесицу, но Минхо улыбался, покачивался из стороны в сторону, словно и правда этим наслаждался. И всё же сам исполнитель песни поймал себя на мысли, что ему отчаянно хочется заглянуть в его голову: какие мысли там живут, что он вообще думает, почему он такой… странный.

Почему позволяет себе привязаться к тому, кто по сути является товаром, который он продаст через несколько недель? Или, может, ответ на вопрос, который Джисон всё это время задавал сам себе, лежал на поверхности, и Минхо вовсе не был склонен к привязанностям.

Скорее наоборот — с его родом деятельности он наверняка давно привык к тому, что люди не задерживаются, и в нём выработалась своего рода профессиональная болезнь: умение легко общаться, искренне получать удовольствие от связи, от чужого присутствия, но при этом не страдать от разрыва. Или, наоборот, это было для него в новинку, но он все еще не умел придавать этому значения. Это делало его не чёрствым, а рациональным и практичным, человеком, просчитывающим даже собственные эмоции до мелочей. Последняя надежда привязать его к себе и уговорить не продавать Джисона умерла вместе с этой же мыслью.