⊹ ― Как Хан Джисон с судьбой торговался (1/2)

Когда Джисон открыл глаза, сначала была только темнота — такая густая, как будто ночь сомкнулась прямо у него под веками. Всё тело существовало обрывками ощущений: тупой, ритмичный удар в затылке — раз, два, три, — и чей-то голос, лениво насвистывающий мелодию, очень спокойную и крайне неуместную для этого момента. Хотя, что это вообще был за момент?

Джисон попробовал зажмуриться и открыть глаза снова, будто мог перезапустить операционную систему своего мозга, но вместо этого боль вспыхнула так резко, что дыхание сбилось, а крик застрял где-то в горле. Он беспомощно сжал руки в кулаки — один раз, второй, третий, — и заметил, что пальцы липнут к ладоням. Что-то тёплое и вязкое. Кровь? Грязь? Илистая жижа?

Он заставил себя прислушаться. Чья-то нога шлёпала по воде, по болоту, возможно, по размокшей земле; чем бы это ни было, это что-то не давало шагам звучать чётко. Где-то под ним раздавался скрежет — металл по камню, мерзкий для восприятия звук, как если бы кто-то волок за собой железо или пытался ехать на старых лыжах по щебню, и от этого звука сводило зубы.

Боль накатывала волнами: в затылке — тупая и ноющая, такая, от которой мутнеет в глазах и пропадает чувство времени и пространства, и он почти был уверен, что там рана, что она открыта, потому что каждый раз, когда голова ударялась о что-то твёрдое — доску? холодную металлическую пластину? — раздавался влажный, хлюпающий звук.

Казалось, он то проваливался в сон, то выныривал из него снова и снова, без начала и конца. Его мутило; пару раз тело само переворачивалось набок, и он блевал — горло сводило, желудок выворачивало почти насухо. Иногда кто-то опускался на корточки совсем близко, касался его лба — ладонь была то холодной, то тёплой, — пытался влить в рот воду; Джисон не видел лица, не различал черт, не мог даже быть уверен, человек ли это вообще.

Сколько это продолжалось, он не знал: счёт сбился, время рассыпалось. Но в один из таких возвращений он вдруг понял, что может шевелить руками. Липкие ладони скользнули по собственным плечам, обхватывая их неловко и слабо — сил почти не было, но было острое желание проверить тело, понять, сколько на нём ран, сколько синяков, не торчит ли где-то сломанная кость.

Пальцы, ощупывая себя, наткнулись на доски под спиной и задницей — холодные, до ломоты костей, до содроганий мышц, такие холодные, что в голове мелькнула нелепая мысль о зиме. Но зимы он не помнил. Он помнил лето, помнил цветы, помнил мамины мягкие, тёплые руки. Джисон помнил счастье.

Он помнил её ладони, как они скользили по его волосам медленно, словно она пыталась в это движение вложить всё спокойствие мира сего; помнил, как они вместе играли в мяч, как мама смеялась и улыбалась ему так, что внутри становилось легко и светло. А потом память обрывалась: белые стены; операционный стол; холодный блеск металла; шприц.

Его снова накрыла тошнота, снова вывернуло, и изображение перед глазами рассыпалось, словно кто-то стёр надпись тряпкой со школьной доски. В очередной раз над ним склонился парень — теперь Джисон был почти уверен, что это мужчина: в размытых чертах угадывались угловатость, тень щетины, тяжесть взгляда.

Он что-то говорил, что-то спрашивал, губы то двигались активно, то сжимались в тонкую линию, но до Джисона не доходил ни один звук — всё было приглушённо, будто он находился под водой, а взгляд оставался расфокусированным, скользил мимо лица, не в силах зацепиться ни за одну чёткую линию.

Ясность пришла лишь тогда, когда затылок перестал биться о что-то твёрдое и мокрое, больше не сопровождаясь этим мерзким звуком. Боль притупилась, но не исчезла окончательно. На этот раз Джисон распахнул глаза с неожиданным, жадным усилием — вокруг стало немного теплее, а руки на ощупь казались чище. Тело всё ещё ломило; его бросало то в жар, то в озноб, мышцы сводило, и он отчётливо понимал: он болен, всерьёз и надолго.

Но всё равно — ему было лучше. Он позволил себе оглядеться, долго и старательно промаргиваясь; это заняло несколько минут, прежде чем взгляд начал различать линии труб под потолком и дрожащий огонёк костра, отбрасывающий рыжие тени на голые бетонные стены.

До слуха снова дошла та же мелодия — кто-то насвистывал её вполголоса; звук был мягкий, тянущийся, больше похожий на мурлыканье, и почему-то грел. Нос уловил запах горелой плоти — плотный, сладковатый и тяжёлый, — но, к счастью, не человеческой. Джисон не был уверен, откуда он вообще умеет отличать запах человеческого мяса от скотины, но это знание сидело в голове прочно и не вызывало сомнений.

Он попытался привстать — безрезультатно; тело отозвалось беспочвенной (по крайней мере, так ему казалось) слабостью, будто его просто прижали обратно к доскам. По ту сторону костра человек продолжал мычать мелодию, не сбиваясь. Джисон разлепил губы, хотел сказать хоть что-нибудь, любой звук, но из горла не вышло ничего: было сухо и больно, губы потрескались, тянули кожу.

Лицо незнакомца наконец обрело чёткость — и теперь сомнений не осталось: мужчина, не девушка с низким голосом. Из-под белой некогда шапочки угадывались тёмные волосы, черты лица были резкими, собранными, а глаза — выразительными, пугающе красивыми, такими, от которых хотелось отвести взгляд и одновременно невозможно было это сделать. Его губы и отчего-то ослепительно белые зубы жадно впивались во что-то, нанизанное на шпажку; мясо рвалось на волокна, поблёскивало жиром — похоже, он позаботился об ужине заранее.

У Джисона предательски заурчало в животе, хотя он и сам не был уверен, что то, что ест этот парень, вообще можно назвать съедобным. И при всём этом он умудрялся насвистывать мелодию прямо во время еды — раньше она странным образом успокаивала, а теперь начинала раздражать до скрежета зубов. Джисон крутился, дёргался, снова пытался приподняться, а незнакомец не обращал на него никакого внимания, при том что явно видел и слышал его потуги. Он глумился? Или просто предпочитал делать вид, что Джисона здесь нет вовсе?

Затем мелодия резко прекратилась.

— Ты синт<span class="footnote" id="fn_41128815_0"></span>? — спросил незнакомец, даже не отрывая взгляда от костра и продолжая есть.

Значит, ощущения его не подвели — тот и правда его видел и слышал. Джисон вздрогнул и уставился на парня напротив широко раскрытыми карими глазами, но тот так и не посмотрел в ответ.

— Ч-что?.. — едва выдавил Джисон. Горло саднило, словно при тяжёлой ангине.

— Что слышал, — пожал плечами брюнет. — Ты синт или человек?

— Ч-человек, — выпалил Джисон. — Ты к-кто такой?

Парень доел, швырнул шпажку в костёр и вытер руки о валявшуюся рядом тряпку — грязную, но, видимо, всё равно лучше, чем вытирать руки о штаны.

— Минхо, — сказал он просто. — А ты?

Вот так. Без объяснений и предисловий. Минхо.

Джисон собрался с силами и, кряхтя и постанывая — увы, не от удовольствия, — приподнялся на локтях. Затылок тут же отозвался тупой и ноющей болью.

— Ясности это не добавило… Ладно. Я Джисон. Что произошло?

— Ты мне скажи, — снова пожал плечами Минхо.

Это начинало выводить из себя.

— Я тебя нашёл возле карьеров Квинси<span class="footnote" id="fn_41128815_1"></span>. Ты почти не дышал, я думал, там и дух испустишь. Если бы не стимпак<span class="footnote" id="fn_41128815_2"></span>, до утра бы не дотянул. Колотая рана в затылке, солидных размеров, и пара-тройка треснувших костей — ничего такого, что может серьезно помешать тебе жить. Ну, почти. Может, ещё рёбра, но я не стал тебя раздевать — мороз. Не хватало нам еще пневмонии, красавчик.

Он помолчал секунду, потом коротко хмыкнул:

— Хотя… судя по тому, что очнулся ты всего через неделю, рёбра, видимо, на месте. Внутреннего кровотечения тоже скорее всего нет, да и угрожающих жизни повреждений тоже. Я хорошо за тобой поухаживал.

По позвоночнику Джисона пробежали холодные мурашки.

— Ч-что?.. — выдохнул он. — Неделю?..

Парень поднялся, машинально отряхнул ладонями штаны от несуществующей пыли и опустился рядом с Джисоном на корточки. Только теперь Джисон заметил, что лежит не просто на досках, а на подобии матраса — сваленных в несколько слоёв тряпках, обрывках старой одежды, чём-то плотном и жёстком.

— Это… это кожа? — он испуганно провёл пальцами по тому, что служило подушкой, и внутри всё неприятно сжалось.

— Ну да, — невозмутимо подтвердил Минхо. — Кожа брамина<span class="footnote" id="fn_41128815_3"></span>. У тебя рана была хреновая, инфекцию подцепить — раз плюнуть. Не хотел тебе грязные шмотки под голову класть. Плюс ты столько времени болтался на этих санях, — он кивнул себе за спину, туда, где стояло громоздкое средство передвижения, на котором, видимо, Джисон и провел последнюю неделю, — Что я уже готовился к худшему.

— Меня сейчас стошнит, — едва выдавил из себя Джисон.

Минхо рассмеялся.

— Раздевайся.

— А это ещё для чего?! — дернулся парень.

— Я хочу осмотреть тебя, — Минхо говорил спокойно, устало. — Синяки, ссадины, открытые раны, царапины — что угодно. Сам понимаешь, времена нынче непростые. Лучше перестраховаться.

— Нет, не понимаю!

Джисон попытался вскочить, резким, наполненным злостью движением, но ноги подвели; он едва привстал на руках, затем пошатнулся и рухнул обратно. Нога заныла ужасной болью ровно на секунду, но болевой шок не позволял вкусить все сполна. Сердце колотилось где-то в горле.

— Ты нашёл меня… где-то там, полумёртвым, отвёз на… санях! На ебаных санях отвёз на какой-то странный завод! Я ещё вчера в лаборатории сидел, в схемах ковырялся! Н-наверное, — неуверенно добавил он. — Я… я точно не помню. Ничего не помню. Почему я вообще это сказал?..

Парень говорил быстро, сбивчиво, будто если не выплеснет всё сразу — задохнётся от накативших эмоций. Слова вылетали быстрее, чем он успевал думать, и Джисон сам не до конца понимал, почему говорит вещи, которых буквально секунду назад даже не было в его голове; о которых он даже не задумывался и не собирался произносить вслух.

— Наверное? Джисон, — Минхо слегка опустил голову и голос стал тише, но при этом вовсе не спокойнее. — Мне не до этих цирковых выступлений. Раздевайся. Где ты, откуда ты и что ты делал — мне плевать. Мне нужно доставить тебя как можно более целым.

— Куда ещё доставить?! — Джисон почти сорвался на крик; в животе неприятно сжалось.

— К маяку Кингспорта<span class="footnote" id="fn_41128815_4"></span>, если память меня не подводит. «Чудотворцы Дейзи»<span class="footnote" id="fn_41128815_5"></span>, кажется, туда перекочевали.

— А там что?

Минхо поднял на него взгляд, в глазах не было ни сочувствия, ни злобы, только холодный расчёт.

— А там, Джисон, — сказал он спокойно, — там за тебя заплатят хорошую сумму.

Зима стояла жестокая, злая, будто нарочно добивающая всё живое: ветер выл и ухал, загоняя сквозняк в каждую щель и трещину этого разваливающегося здания, но Джисон, к своему удивлению, даже бровью не повёл. Он понимал, что должен паниковать, что это было бы логично, правильно — вот только не мог ухватиться за причину.

В голове не было ни страха, ни беспокойства, а лишь странное, неуместное спокойствие. Он даже попытался вызвать тревогу намеренно, но не понял, с чего начать: мозг будто не распознавал ситуацию как опасную. Он поймал себя на мысли, что после травмы какие-то функции просто перестали работать, и сигнал об угрозе до него больше не доходил.

Он чувствовал себя ребенком, который еще не знает, почему нельзя совать пальцы в розетку, потому что инстинкт самосохранения просто не успел сформироваться.

Копаясь в собственной памяти, он с внезапным холодом осознал: он не помнит себя. Не целиком. Он знал факты, формальные и лаконичные, как строки в досье: меня зовут Хан Джисон, мне двадцать пять, я работаю в Институте<span class="footnote" id="fn_41128815_6"></span>, ведущий специалист по робототехнике и генной инженерии. И на этом всё обрывалось. Ни лиц коллег, ни голосов, ни вида лаборатории, ни стен кабинета — даже самого Института не существовало в его голове.

Остались только обрывки: имя, должность, мамины руки и операционный стол. Эти куски памяти не складывались в цельную картину, не соединялись, как ни старайся, и от этого внутри росло странное, тягучее чувство — не страха даже, а какой-то пустоты, в которой было слишком много чужого и слишком мало его самого.

В голове не укладывалось, как можно помнить, кем ты являешься, и одновременно не помнить о себе совсем ничего. У него сохранились опорные точки: имя, возраст, должность. И ещё буквально пара обрывочных фактов, не воспоминаний даже, а утверждений, существующих сами по себе. Что у него была мама, была лаборатория и, видимо, какой-никакой дом.

Но сколько бы он ни напрягался, ни хватался за голову, ни пытался вцепиться в эти знания, он не мог понять, откуда они взялись и почему он так в них уверен. Как можно знать, что ты был учёным, если в голове нет ни одного проекта, ни одного проваленного эксперимента, ни запаха лаборатории, ни даже её очертаний?

Эта несостыковка начинала давить, и теперь, когда осознание ситуации понемногу приходило к нему, паника подступала пусть и медленно, но неотвратимо. Дыхание сбивалось, грудь сжимало, будто воздух стал внезапно жидким. Он чувствовал: здесь что-то не так. Что-то сломано. Он пытался буквально выдрать из собственного мозга хоть какие-то крошки воспоминаний, но впервые за всё это время к нему пришло по-настоящему уже окончательное осознание — он не помнил о себе абсолютно ничего.

Минхо, все же, больше напоминал уставшего охранника, чем похитителя: в нём не было суеты, злобы или показной жестокости. Он не раскрывал никаких деталей, не говорил, куда именно направляется, не объяснял, почему собирается его продать, зачем и какую вообще пользу можно извлечь из Джисона. Последний, справедливости ради, и не попытался пока что спросить.

Впрочем, сейчас это волновало его меньше всего — судьба казалась далёкой и абстрактной, куда сильнее тянуло прошлое, пустое и недоступное.

Руки мелко задрожали, когда он принялся раздеваться: сначала стянул куртку, затем что-то, отдалённо напоминавшее свитер. Одежда была чужой — Минхо его одел поверх собственных ошметков. Джисон перевернулся на матрасе на живот, осторожно, прислушиваясь к телу, и отметил с неожиданным спокойствием: ничего не болит. Значит, рёбра и правда целы. Сломан был только его разум.

Вот только стоило опереться коленом о пол для удержания равновесия, как ногу прострелило резкой, разрывающей болью — он поморщился, ещё не до конца понимая, что именно с ней не так.

— Эй, аккуратнее с ногой, — отозвался Минхо сзади. — Не прижимай её к полу. Там тебя ждёт другой сюрприз.

Тонкие пальцы подушечками пробежались по изголодавшейся к касаниям коже, и Джисон вздрогнул. Сколько времени он не ощущал тепла чужого тела, не чувствовал ладоней на себе? День? Неделю? Год? В голове всё расплылось, как рисунок на песке, который смыло первой же волной. А чувствовал ли он вообще когда-нибудь так, до всего?

Сейчас, когда сознание зацепилось за пугающую пустоту вместо памяти, всё остальное будто потеряло вес. Минхо осматривал его аккуратно и бережно: ладони прошлись по плечам, по лопаткам, явно стараясь не давить, не причинять лишней боли, и Джисон ощущал, как пальцы натыкаются на царапины, задерживаются на набухших шишках, скользят дальше — такие невероятно теплые и живые на фоне его собственной внутренней смерти.

— Дело плохо, — сказал Минхо после паузы.

Джисон дёрнулся и тут же замер, испуганные, темные глаза метнулись к нему через плечо.

— Насколько… плохо?

— Парочка внутренних травм, — спокойно продолжил Минхо. — Не смертельных, но крайне неприятных. Такое ощущение, будто тебя сбросили с высоты. Приложило знатно, восстанавливаться будешь долго.

Он выпрямился, оканчивая свой импровизированный осмотр.

— У меня нет подходящих мазей. И осталось всего два стимпака.

Джисон сглотнул.

— И… что тогда?

— Тогда будем действовать по старинке.

— По… старинке — это как?

Минхо пожал плечами.

— Пойдём медленно, с привалами. За недели две доберемся.

Джисон тяжело, шумно выдохнул, уткнувшись щекой в тряпки.

— Почему… — он замялся, подбирая слова, — почему за меня вообще должны заплатить хорошую сумму?

Минхо заелозил где-то за его спиной, и Джисон почувствовал прикосновение куска ткани к коже.

— Потому что ты живчик. Молодой, явно если и старше меня, то не намного. Жилистый, подкачанный. Кем бы ты ни был в прошлой жизни, со спортом ты был на короткой ноге. И главное — цепкий. За жизнь цепляешься. На пустошах таких ценят.

Джисон побледнел ещё сильнее. Осознание накатило, как цунами.

— Ты… — он запнулся, — ты меня в рабство продашь?

Минхо коротко рассмеялся, и, не спрашивая, положил руку ему на плечо.

— Переворачивайся, — сказал он.

Джисон застонал, кряхтя, и с его помощью медленно перевалился на спину.

— Не людоедам уж точно, — добавил Минхо, когда Джисон наконец улёгся. — Можешь быть спокоен.

К таким событиям в жизни просто невозможно подготовиться. Мысли метались в голове, пока Минхо осматривал переднюю часть его тела: кожу покрывала россыпь царапин, неглубоких, но многочисленных, и, проверив грудную клетку, он подтвердил то, на что Джисон уже надеялся, — рёбра целы. Он поймал на себе его взгляд и заметил в нём что-то едва заметное, похожее на грусть, и под этим взглядом поёжился, сам не до конца понимая почему.

Что бы ни происходило снаружи, за этими бетонными стенами — последствия апокалипсиса, ядерной войны или чего-то ещё, — Джисон мог сказать наверняка: для этого ублюдского, уродливого мира Минхо был слишком красив.

Черты его лица казались почти ангельскими, глаза смотрели проницательно и внимательно; на щеке темнел след грязи, под глазами лежали тяжёлые тёмные круги, будто он давно не спал. И во всём его облике читалось странное противоречие: как бы ни были ему привычны подобные сделки с «продажей», делал он это явно не по доброй воле и уж точно не от большого желания.

— А если я просто сбегу? — внезапно спросил Джисон.

Вызывающие слова вырвались сами, но его спутник даже не повел бровью.

— Не сбежишь, — ответил Минхо сразу, без паузы.

— Почему ты так в этом уверен? — Джисон нахмурился, голос стал напряжённым. — Я могу идти за тобой. А когда мне полегчает — просто рвану куда глаза глядят. Ты сам сказал, что я крепкий.

Минхо выдохнул сквозь нос, будто сдерживая усмешку.

— Во-первых, — сказал он и резко дёрнул одну из штанин лежащего на земле парня вверх.

Джисон не успел ни вдохнуть, ни хотя бы что-то понять, прежде чем его накрыло болью такой острой, что из горла вырвался истошный крик. Тело выгнулось, пальцы вцепились в матрас, зрение на секунду потемнело.

— У тебя огромная рана, — спокойно продолжил Минхо, удерживая штанину. — От лодыжки до колена. Такая заживает долго. Не годы, но соскучиться по ходьбе без хромоты ты точно успеешь.

Он опустил ткань обратно, но в этот раз более бережно.

— Без ухода ты от сепсиса сдохнешь, на дворе куча инфекций гуляет. А мне есть чем её обрабатывать. Боль не облегчу, но умереть не дам. А если уж совсем плохо и медленно идти будешь, то у меня есть план Б. Был бы тебе признателен, конечно, если прибегнуть к нему нам не придется.

Джисон тяжело дышал, перед глазами всё ещё плыло, а зубы скрипели от пронизывающей все тело боли.

— Надеюсь, твой план Б безопасен для моего здоровья.

— Во-вторых, — Минхо приподнял вторую штанину, игнорируя его комментарий.

На здоровой лодыжке блеснул металлический браслет. Массивный, но небольшой, и на нем — зловеще мерцающий маячок.

Джисон сглотнул. Он даже не заметил его раньше.

— Такие надевали рабам в Питтсбурге<span class="footnote" id="fn_41128815_7"></span>, — сказал Минхо. — Чтобы далеко не бегали. А я у торговца купил и починил. У меня есть пульт. Нажму одну кнопочку — ты не умрешь, но останешься калекой. Обычно их на шею надевали, но я, как видишь, очень гуманный похититель.

— Ну давай, блять, — хрипло выдохнул Джисон, не отрывая взгляда от маячка. — Удиви. В-третьих ведь тоже есть?

— Догадливый маленький котёнок, — усмехнулся Минхо.

Он выпрямился и посмотрел на него сверху вниз.

— Если проворный зверёк убегает от охотника, тому нет смысла гнать добычу до самой норы. Проще пристрелить, как только учуешь запах мяса. Для многих охота — не просто увлечение, а хобби вперемешку со способом пропитания. Понимаешь?

Минхо наклонился и хлопнул Джисона по плечу, прямо по большому, наливающемуся синяку.

— Так вот, Джисонни… — сказал он буднично. — Ты — мой способ пропитания.

Джисон тяжело сглотнул, пытаясь переварить услышанное. Если разбирать ситуацию рационально, по пунктам, то чисто физически сбежать он не мог — тело просто не вынесет. Оставалось неясным, нанёс ли Минхо эту рану намеренно, чтобы было чем держать его на крючке, или правда нашёл его уже таким, полудохлым, но сути это не меняло. С точки зрения элементарного выживания — тоже тупик: либо выстрел в спину, либо нажатие на заветную кнопку, и браслет разорвёт ногу вместе с шансом на побег.

Хан был заложником, и это осознание не столько пугало, сколько настораживало, оседая где-то под рёбрами тяжёлым грузом. И всё же — имел ли он право судить Минхо? Он не помнил, что происходит в мире, не знал, какой ценой здесь зарабатывают деньги и как вообще выглядит жизнь за пределами этих стен. Когда хочешь выжить, пойдёшь на что угодно — фраза старая, заезженная, но от этого не менее правдивая; на войне, как говорится, все средства хороши. Тяжело вздохнув, Джисон позволил мыслям улечься и лишь пожал плечами, принимая то, что изменить прямо сейчас было невозможно.

Минхо коротко кивнул.

— Вот и славно, — сказал он удовлетворённо. — Рад, что ты не пытаешься бороться с неизбежным. Сразу скажу: там, куда я тебя веду, у тебя будет шанс на… неплохую жизнь. Не роскошную, конечно, придётся много работать, и труд будет тяжелым. Спать будешь мало. Есть еще меньше.

Он пожал плечами, аккуратно опуская вторую штанину Джисона ниже.

— Но ты не сдохнешь от голода. Тебя не разорвёт дикий гуль<span class="footnote" id="fn_41128815_8"></span> или супермутант<span class="footnote" id="fn_41128815_9"></span>. У тебя будут люди рядом. Друзья, возможно, если сам этого захочешь.

Минхо посмотрел на него изучающе.

— А те, кто выбросил тебя как ненужный мусор, явно даже такого добра тебе не желали. Стало быть, — он усмехнулся уголком рта, — я благодетель, а, Джисонни?

После этого он встал и отвернулся, начиная копаться в сумке. Джисон, морщась и шипя сквозь зубы, приподнялся и сел — раньше он будто не замечал боли, а теперь она накрыла разом, тянущая, цепляющаяся за каждую клеточку его тела, присутствующая в каждом движении.

Минхо обернулся через плечо.

— Ты же точно не синт?

Джисон хмыкнул с насмешкой.

— А ты что, на слово мне поверишь?

— А у меня выбор есть? — без эмоций отозвался Минхо.

— А кто тебя учил вопросом на вопрос отвечать, бестолочь? — выдохнул Джисон, криво улыбнувшись.

Минхо даже не обернулся.

— Ой, закрой, блять, рот.

⚠️⚠️⚠️

Когда рана была обработана, а ужин съеден, Минхо обошёл периметр, внимательно проверяя окрестности и убеждаясь, что всё чисто. Затем он, усевшись напротив Джисона, рассказывал, какие опасности могут подстерегать их в пути, и последний с удивлением ловил себя на том, что многое из этого ему знакомо: в памяти всплывали твари, обитающие на пустошах, рейдеры и людоеды, супермутанты, образы редких поселений и даже одного небольшого городка.

Эти знания возвращались медленно, рывками, но упрямо, будто их кто-то осторожно вытаскивал на поверхность щипцами. И при этом он всё так же не помнил о себе ничего. Словно в голове отсутствовал целый фрагмент, вырванный подчистую, отвечающий за его жизнь до сегодняшнего дня.

Самого Минхо, впрочем, это ничуть не удивило. Скорее наоборот — он сказал, что с учётом характера травм, которые получил Джисон, такая реакция мозга вполне закономерна: амнезия. Может, со временем вспомнит — так он и выразился, без особой уверенности и энтузиазма. Но сам Джисон надеждами себя не тешил: в происходящем чувствовалось что-то чертовски неправильное, и в случайности с совпадениями он явно не верил.