Глава третья - Новая клетка (1/2)
Нарин сидела на мягкой кровати, скрестив ноги и прислонившись руками по сторонам. Взгляд её был устремлён в тусклое, сереющее небо Сеула, но она не видела ни облаков, ни далеких огней города. Внутри неё стояла та же пугающая, звенящая пустота, что и после разговора с отцом — абсолютное принятие неизбежного, похожее на отказ от самой себя.
Вокруг неё царил энергичный хаос, управляемый госпожой Чон.
— Аккуратнее, нежнее! — раздавался властный голос матери, который, казалось, мог пробить каменные стены особняка. — Это не мешки с картошкой! Это Louis Vuitton, вы понимаете? С ним нужно обращаться, как с хрустальным цветком!
Две горничные, Мира и ещё одна девушка, проворно сновали по комнате. Их движения были быстрыми, но идеально координированными, словно они танцевали под невидимую музыку. Они аккуратно складывали вещи Нарин в огромные картонные коробки и брендовые дорожные сумки.
Всё в комнате, что ещё утром дышало её, насколько это возможно сейчас, спокойным, собранным характером, теперь превратилось в поле битвы, а его центром стала Нарин.
— Платья из последней коллекции — в отдельные кофры! — продолжала мать, стоя посреди комнаты, словно генерал на параде. Даже в суете, она сохраняла аристократическую осанку. — С шелками, девочки, работайте в перчатках! Никаких следов! И… где ожерелья?
Мать осмотрела комнату и, наконец, её взгляд упал на дочь, неподвижно сидящую на диване.
— Нарин, солнышко, почему ты не помогаешь? — в голосе проскользнула обычная, нежная нота, но тут же сменилась на практическую. — Твои украшения. Они лежат в шкатулке. Их нужно отнести вниз. Грузчик уже ждёт.
Нарин, не оборачиваясь, провела пальцем по деревянной спинке дивана, чувствуя её гладкую прохладу.
— Всё уже собрано, мама, — ответила она тихо, словно эти слова стоили ей огромных усилий. — Я принесу шкатулку сама.
— Вот и умница, — госпожа Чон снова переключила внимание на горничных. — Поторопитесь!
В воздухе витал густой, смешанный аромат: дорогой парфюм матери, пыль от разворачиваемых коробок и запах нового текстиля с вешалок — то, к чему Нарин привыкла с детства. Теперь этот запах казался ей не символом роскоши, а тяжёлым, навязчивым запахом тюрьмы, которую она строила сама.
Она наблюдала за суетой, чувствуя себя непривычно отстранённой. На её руке, как немой приговор, холодом лежало обручальное кольцо.
В какой-то момент в горле пересохло, а головная боль, что немного отступила после откровенного, но бесполезного разговора с отцом, вернулась тупым, нарастающим ударом.
— Мира, — позвала Нарин, наконец поднявшись. Движение далось ей с трудом. — Я спущусь… попить воды.
— Хорошо, мисс, — кивнула горничная, при этом осторожно упаковывая в специальные мешки туфли на каблуках.
Нарин прошла по коридору, спустилась по широкой лестнице, отражающей свет люстры, и направилась к кухне. Дом был огромным, но сейчас, в полуденной суете, казалось, стал меньше, заполненный голосами, шагами и ожиданием.
Кухня была светлой, стерильно чистой. У мраморной столешницы, держа в руках телефон, стояла госпожа Ким. Её элегантный светлый костюм был как всегда превосходен, волосы, собранные в пучок, казались идеальными. На её лице сияла та же аристократическая красота, что и у матери Нарин.
Ёнхи, увлечённая разговором, не сразу заметила вошедшую девушку.
— …Нет, Тэхён, ты должен понять, это очень важно, — говорила она в трубку, и, хотя голос её был мягким, в нём чувствовалась железная решимость. — Я понимаю, что тебе нужно время, но у нас его нет.
Нарин взяла стакан с полки и наполнила его холодной водой. Она медленно пила, прислонившись к стене и не желая вмешиваться. Но она слушала. Она не могла не слушать.
Ёнхи, наконец, увидела Нарин и улыбнулась ей — искренне, тепло, от души. В её глазах не было раздражения, только предвкушение.
— Ах, Нарин! Здравствуй, дорогая! — Она слегка прикрыла трубку ладонью. — Как ты себя чувствуешь?
— Уже лучше, тётя, — ответила Нарин, натягивая улыбку, от которой уже болели щёки.
Ёнхи кивнула и снова вернулась к разговору, при этом жестом показав Нарин, что можно оставаться.
— Да, Тэхён, ты должен всё сделать, как я сказала. Нарин переедет к тебе сегодня. Завтра утром мы отправляем пресс-релиз о вашей помолвке во все редакции. А до свадьбы — меньше недели.
Нарин вздрогнула. Неделя? В её голове был совсем другой, более длительный срок, который она выторговала у себя в планах. Неделя — это катастрофически мало.
— Конечно, это нормально, — продолжала Ким, мягко смеясь. — После получения благословения родители, молодожёнам нужно пожить вместе. Чтобы все видели — это настоящая, искренняя связь, а не бизнес. Ты должен подготовить самую большую и светлую комнату для Нарин. Чтобы ей было комфортно, понимаешь?
Нарин слышала, как из трубки доносятся громкие, сердитые, хотя и неразборчивые вдохи. Гнев Тэхен пытался маскировать под предлогом слишком скорого решения. Она не могла разобрать слов, но по интонации понимала, что Тэхён, мягко говоря, не в восторге. Его голос звучал высоким, полным отчаяния.
— Не повышай на меня голос! — шикнула Ёнхи, и на её лице не было ни тени сомнения. — Ты должен понять: это репутация! Нам нужно, чтобы инвесторы видели, что вы пара, и это надёжно. Быстро всё подготовь! Она приедет сегодня вечером.
С этими словами Ёнхи резко нажала кнопку отбоя. В кухне воцарилась тишина, нарушаемая только тихим звоном льда в стакане Нарин.
Госпожа Ким повернулась к девушке, и её лицо снова озарилось тёплой, заботливой улыбкой.
— Ох, этот мальчик! — Она покачала головой, словно речь шла о милой шалости. — Совсем не умеет справляться с эмоциями.
Ёнхи подошла ближе и мягко взяла Нарин за руку, осматривая порез, который остался на пальце после того, как она разбила стакан.
— Твоя рука, дорогая. Не сильно порезалась? Твой отец обработал? Ты всё ещё очень бледная.
— Всё хорошо, тётя, — ответила Нарин, улыбаясь. Улыбка получилась вежливой, как и требовалось. — Всего лишь царапина.
— Слава богу. Я надеюсь, тебе скоро станет лучше, — Ёнхи погладила её по щеке. — Но, знаешь… когда мне сделал предложение Джонсу, — она кивнула в сторону своего мужа, — я тоже чуть не упала в обморок! От волнения и счастья, конечно!
Она рассмеялась, и Нарин заставила себя рассмеяться в ответ.
— Я тогда так переволновалась, что вообще забыла своё имя! — вспоминала она, глядя куда-то в потолок. — Это был самый счастливый день!
Она говорила долго, погружаясь в собственные воспоминания, и в её словах было столько искреннего, наивного счастья, что Нарин почувствовала, как внутри у неё поднимается горькая усмешка.
«Счастья? Или отчаяния?» — промелькнуло в её мыслях, когда она смотрела на сияющую, прекрасную женщину, которая искренне верила в сказку, которую сама же и создала.
Нарин, понимая, что терпеть этот поток воспоминаний больше не может, резко, но вежливо прервала её.
— Тётя, — произнесла она, отставляя стакан. Голос её был ровным, но твёрдым. — Мне нужно вернуться наверх. Там ещё много вещей осталось…
— Ах, конечно, конечно! — Ёнхи тут же вернулась в реальность. — Я иду, сейчас помогу твоей маме. Увидимся вечером!
Нарин кивнула, ещё раз улыбнулась и вышла из кухни. Когда дверь за ней закрылась, она позволила своей улыбке исчезнуть. Её плечи опустились.
Неделя до свадьбы.
Жить вместе.
Всё было намного хуже и быстрее, чем она могла себе представить. Она пошла обратно наверх, ступая по лестнице, как по ступенькам эшафота, зная, что, возможно, это был последний раз, когда она покидала этот дом, не будучи Чон Нарин. В следующий раз она вернется сюда как Ким Нарин — и её жизнь, казалось, будет окончательно сломана.
Нарин вернулась в свою комнату. Атмосфера там преобразилась: суматоха стихла, громкий, командующий голос матери сменился тихим шелестом упаковочной бумаги. Комната выглядела полупустой и от этого — чужой.
Стены, обычно украшенные фотографиями и полками с книгами, теперь зияли белым пространством, а свет из окна падал на пол, где лежали только остатки её прежней жизни: смятая этикетка, одинокий носок, забытый на ковре.
Большая часть её гардероба исчезла, поглощённая глянцевыми, прочными кофрами и чемоданами, выстроенными вдоль стены, как солдаты перед строем. Они ждали своего часа, чтобы отвезти её в новую реальность.
Госпожа Чон, стоявшая у самого большого комода, повернулась к дочери. Жестким, властным генералом она была всего минуту назад, но теперь, глядя на Нарин, она вновь стала той мягкой, тревожной матерью, которой дочь знала её в моменты болезни или личной печали.
Она подошла к Нарин и осторожно, нежно обняла её. Запах её дорогого, неизменного французского парфюма окутал девушку, принося с собой минутное чувство защищенности. Мать погладила дочь по голове, перебирая каштановые пряди.
— Моё солнышко, — прошептала госпожа Чон, и её голос дрогнул. — Не могу поверить, что ты покидаешь этот дом.
Нарин прильнула к ней, вдыхая знакомый запах, который всегда был якорем её детства. Она закрыла глаза, стараясь запомнить это ощущение, прежде чем ей придется заменить его на... что-то другое.
— Я… я сама не верю, мама, — Нарин говорила, уткнувшись в плечо матери, чтобы скрыть дрожь в голосе. — Кажется, ещё вчера я была маленькой девочкой, которая пряталась здесь, когда не хотела идти на скучные приёмы.
— И я всегда знала, где тебя искать, — вздохнула мать, усиливая объятие. — Моё сердце разрывается, милая. Я так рада, что ты нашла свою родную душу, и так грустно, что ты покидаешь нас. Это… это неизбежный путь.
Нарин глубоко вдохнула и позволила себе тонкий, почти неслышный намёк.
— А что, если… я ещё не готова к этому пути? Если мне так хорошо здесь, в этой тишине? — Она слегка отодвинулась, чтобы посмотреть матери в глаза, ища в них хоть каплю сомнения, но нашла только твёрдую убежденность.
Госпожа Чон, видя бледность дочери и этот тоскливый, неуверенный взгляд, взяла её лицо в свои ладони. Её руки были прохладными и очень нежными.
— Нарин, милая, это всего лишь волнение. Это нормально, — она улыбнулась, и её улыбка была такой же безупречной и успокаивающей, как фасад их дома. — Помнишь, я говорила тебе, как я боялась в первый день в доме твоего отца? Но это страх перед новой жизнью, перед великим счастьем. А ты будешь счастлива, поверь мне. Тэхён — прекрасный выбор. Он молод, амбициозен, и, самое главное, он — твоя судьба.
Мать мягко провела пальцем по обручальному кольцу на руке Нарин.
— Ты всегда была нашей с отцом гордостью. Умница, красавица, сдержанная и знающая свою цену. Всё, что ты делаешь, ты делаешь правильно, — её голос звучал как торжественное обещание. — Я знаю, ты будешь идеальной женой для него. Ты наша награда, наше наследие. И ты будешь счастлива. Просто дай этой новой жизни шанс. Ты заслуживаешь всего самого лучшего.
Нарин, слушая эти слова, ощущала себя героиней старинной сказки, которую убеждали, что замужество с прекрасным, но нелюбимым принцем — единственный путь к успеху. Слова матери, полные искренней любви и гордости, били по сердцу, потому что она знала, что не сможет оправдать ту надежду на «счастье», которую в неё вложили.
С тяжелым сердцем она, наконец, разорвала объятия. В этот же момент раздался тихий, но уверенный стук в приоткрытую дверь.
— Мои родные, — раздался спокойный, низкий голос Дэниэля — Как продвигается процесс?
Он вошёл в комнату. Взгляд его карих глаз был устремлён на дочь, и в нём Нарин увидела то, что искала в глазах матери — сожаление. Горькое, едва заметное, но оно было там, за пеленой его обычной, деловой сдержанности.
— Первые машины уже отправились, — сказал он. — Грузовая компания клянется, что быстро всё обустроит в квартире. Нарин, ты поедешь, как только они дадут отмашку. Не стоит ехать в хаос.
— Я понимаю, папа, — Нарин кивнула.
Её отец смотрел на неё с горечью, которую, казалось, пытался скрыть, отворачиваясь к окну. Он знал цену этому переезду. Он знал, что покупает.