Глава вторая - Тьма (1/2)
Родители всё ещё щебетали вокруг них, словно не замечая той хрупкой, болезненной тишины, которая повисла между двумя молодыми людьми, стоящими посреди сада. Их глаза смотрели на родителей, но взгляд был сквозь них. Казалось, мир вокруг звенел от слишком яркого счастья взрослых — счастья, что ослепляло и оглушало, не оставляя места ни для сомнений, ни для дыхания.
Госпожа Чон первой подбежала к ним, глаза блестели от слёз, губы дрожали от восторга.
— Ах, дети… — выдохнула она, прижимая руки к груди. — Вы даже не представляете, как мы рады… Как мы ждали этого момента…
Госпожа Ким подоспела сразу следом, почти в прыжке схватив сына за запястье.
— Тэхён, боже мой… Я так горжусь тобой! И вы… вы такие красивые… — Она взглянула на Нарин и чуть ли не просияла от умиления. — О, Минён, посмотри, как они смотрятся вместе! Это просто судьба!
Судьба.
Слово упало в воздух, словно камень в глубокую воду, и волны от него прошли по лицам обоих молодых людей.
Тэхён стоял неподвижно, как статуя. Даже ветер, тянущийся сквозь листья деревьев, казалось, не смел коснуться его плеч. И рядом — Нарин, бледная, растерянная, будто мир под ногами расплывался и она не знала, за что ухватиться, чтобы не упасть.
— Покажите кольцо! — воскликнула госпожа Ким, хлопнув в ладоши. — Тэхён, надень кольцо ей на палец, мы должны это заснять!
— Да, да, обязательно! — поддержала её госпожа Чон, торопливо доставая телефон из кармана. — Это же память! Даниэль! Джонсу! Подойдите, быстрее!
Они окружили молодых со всех сторон, словно теплой, но невыносимо плотной стеной. Внутри этой стены не было воздуха.
Тэхён слегка повернул голову, чтобы посмотреть на Нарин. Её глаза были расширены, дыхание сбито, плечи дрожали. В тот миг она не казалась той собранной, холодной наследницей крупной корпорации, которую все видели каждый день. Она была бледная как полотно, была разбитой. Только сейчас он увидел в ней хрупкое создание, которое пыталось хоть немного контролировать свою жизнь. Но у неё, несмотря на титанические усилия, не получилось. Она опять проиграла. И от этого Тэхён сам замер на долю секунды. Такое давно забытое чувство по отношению к ней. Жалость.
Они по прежнему стояли близко друг к другу, но тепла не чувствовалось. Холодно, и вовсе не из-за ветра. Родители, не замечая ничего, продолжали говорить поверх друг друга:
— Мы тоже плакали, когда нам делали предложения…
— Помнишь, Ёнхи, твой муж тогда даже кольцо уронил!
— Ах, и я тряслась, как листочек! Но это было так романтично…
— Нарин, дорогая, не стесняйся чувств, плачь, у всех так…
Слова звучали весело, тепло, с нежностью, но в них была другая, тяжёлая нота — неизбежность приговора, озвученного с улыбкой.
И именно тогда Нарин едва не потеряла равновесие.
Это случилось настолько быстро, что никто, кроме Тэхёна, даже не понял, что произошло.
Её дыхание перескочило, колени слегка дрогнули, и тело качнулось в сторону — почти незаметно, но достаточно, чтобы можно было упасть.
И в этот миг её пальцы отчаянно, почти бессознательно, сжали край плеча его пиджака. Не чтобы прижаться. Не чтобы искать защиты. А чтобы не утонуть.
Ткань под её рукой была плотной, прохладной, и дрожь прошла по пальцам так явно, что даже Тэхён почувствовал её.
Он сначала хотел отстраниться — инстинкт, привычка, рефлекс многолетней холодной войны между ними. Но что-то остановило его.
Может, её побелевшие губы.
Может, пустой, сломанный взгляд.
Может, то, что он впервые увидел страх не как слабость, а как… правду.
Он быстро, но не резко, положил руку ей на талию — крепко, уверенно, как держат человека, который может упасть. Жест был чисто физическим, почти машинальным — но в нём не было злости. Не было холода.
Было… живое.
Его пальцы мягко, но настойчиво потянули её ближе. И жест получился таким естественным, таким защищающим, что Нарин на секунду перестала дышать. Она невольно, ища что-то, на что можно оперется, положила слегка голову на его плече. Слезы стекали ручьем, из-за пелены ничего не было видно. Мир рушился кирпич за кирпичем. Нарин сейчас не заботил её жест, у неё пропали все чувства, кроме неизбежности.
— Держись, — тихо, почти неслышно произнёс он, наклоняясь ближе, чем позволяла светская дистанция.
Голос его был низким, ровным, но каким-то непривычно мягким. — Не падай сейчас.
Слова прозвучали так тихо, что даже ветер их не расслышал. Только она.
Родители же, которые конечно же заметили всё, продолжали радостно щебетать, словно эта сцена была именно той романтикой, которую они всю жизнь мечтали увидеть.
— Ах, они такие трогательные! — всплеснула руками госпожа Чон. — Посмотри, Минён, она чуть не расплакалась! Боже мой, как в фильмах…
— Это самый счастливый момент для всех нас, — господин Ким похлопал сына по плечу, кивком показывая на колечко, что всё еще смиренно ждало в коробочке.
Тэхён медленно убрал руку с талии Нарин — но только затем, чтобы взять её ладонь. Он делал это осторожно, будто боялся причинить боль.
Её пальцы были очень холодные. Он почувствовал, как они дрожат. Но он ничего не мог изменить.
Нарин, которая тут же отстранилась, когда Тэхён едва пошевелился, ошеломлённо смотрела на кольцо, что он держал в другой руке. Потом — на свои пальцы. Она смотрела так, будто это были пальцы чужой женщины, бесчувственные, пустые, как будто снятые с манекена.
Слёзы, которые дрожали до этого на ресницах, вдруг оборвались — как струна, натянутая слишком сильно. Лицо, на котором ещё минуту назад мелькали остатки страха и шока, будто застыло, превратилось в гладкую мраморную маску. Ни дрожи, ни тени мысли, ни признака того, что под кожей ещё живёт человек.
Он надел кольцо на её безымянный палец.
Родители ахнули. Засмеялись. Захлопали.
Кто-то — кажется, госпожа Чон — всхлипнул так искренне, словно видела чудо.
А они — два молодых человека — одновременно, почти синхронно, опустили руки. И фигурально — тоже. Просто стояли друг перед другом, будто в первом ряду на собственном приговоре.
— Ну что вы стоите? — первой нарушила «радостное» оцепенение госпожа Ким, подаваясь вперёд. — Пойдёмте в дом! Вместе. Дружно. Это же такой праздник!
— Надо отметить! Конечно! — подхватила госпожа Чон, загоревшись новой волной энтузиазма. — Пойдёмте, дети, пойдёмте!
Голоса родителей сливались в один поток — яркий, слишком громкий, слишком счастливый. На фоне этой звонкой радости молчание молодых было почти осязаемым, плотным, тяжёлым, как зимний воздух перед снегопадом.
Тэхён пошёл первым — резким, прямым движением, будто рывком вырываясь из ловушки. Нарин двинулась следом, но так медленно, словно двигалась во сне, на автопилоте. Их руки больше не касались. Плечи — на максимальном расстоянии. Взгляды — разошлись, даже не встретившись.
Они шли от беседки к дому параллельно — но каждый в своей реальности.
Когда они зашли в дверь дома, Нарин первой остановилась. Её пальцы резко поднялись до виска, дрогнули, она глубоко вдохнула. Стоя спиной ко всем, которые так же остановились за ней, она попыталась улыбнуться, но мышцы лица не поднялись.
— У меня… жутко болит голова, — тихо сказала она, почти шёпотом, не глядя на никого. — Я устала. Очень. Я пойду… в комнату. Простите.
И не дожидаясь ни понимания, ни разрешения, она развернулась и ушла наверх так быстро, как позволяло её нынешнее состоние.
Родители переглянулись.
— Что с ней? — шепнула госпожа Чон, растерянно.
— Переволновалась, наверное… — неуверенно предположила госпожа Ким. — День-то длинный… эмоции…
Но в голосе её была тень сомнений.
Тэхён же, не глядя ни на кого, коротко сказал:
— Мне тоже пора. Извините. Я… потом зайду. Продолжайте без меня.
Он вышел так же стремительно, как и вошёл.
Дверь закрылась за ним с глухим звуком, почти болезненным.
В гостинной на секунду воцарилась тишина.
— Молодёжь, — хмыкнул господин Чон, хоть и выглядел озадачено. — Всегда всё близко к сердцу принимают. Пускай отдохнут.
— Главное — они вместе, — уверенно сказала госпожа Ким, и глаза её снова заблестели. — Я всегда знала… всегда! Это судьба. Они созданы друг для друга, Минён.
Родители быстро ожили, подхваченные собственными воспоминаниями о молодости, о своих свадьбах, о первых годах брака. Они уже начали обсуждать ткани, рестораны, церемонию, гостей — свадьба детей была уже решённым вопросом, как неизбежное солнечное утро.
Голоса их снова заполнили дом.
Смех.
Планы.
Ожидания.
На верху же Нарин стояла, облокотившись спиной на дверь своей комнаты. Тяжёлая, гулкая тишина давила на уши. Внутри было темно. Не горел даже тусклый свет ночника, которыё обычно в это время всегда был включен. Чувствовался запах свежего постельного белья и холодный ночной воздух, котрый проникал через чуть открытое окно.
Она сделала шаг внутрь — и ноги дрогнули. Мигрень ударила ещё сильнее, как молот. Комната поплыла. Стены будто потянулись вперёд, пол — назад. Воздух стал густым, липким.
Нарин поднесла руку к голове, но пальцы дрожали слишком сильно, не дошла. Она попыталась сделать вдох. Не смогла. Попыталась пройти дальше.
Не получилось.
Мир стремительно расползался, как краска под водой.
Её спина ударилась о дверь — слабее, чем она думала. Пальцы скользнули по гладкой поверхности ручки, и из горла вырвался тихий, бесцветный выдох.
Она сползла вниз, медленно, бессильно, как листок, падающий с ветки в безветренную ночь.
Пол оказался холодным.
Тело — невесомым. И там, на полу собственной комнаты, Нарин потеряла сознание.
В то же время, Тэхён ехал по ночному городу слишком быстро, слишком резко, будто дорога была врагом, с которым он должен был сражаться. Руль скрипел в его ладонях. Городские огни мелькали в зеркале, отражались на скулах, подчеркивая чем-то хищным каждую линию его лица.
Его дыхание было коротким.
Кулаки — слишком напряжёнными.
А внутри — кипела ярость.
Правая нога давила на педаль газа чуть сильнее с каждой мыслью.
Когда он, наконец, резко затормозил у своего дома, на мгновение повисла тишина — глухая, давящая. А потом — движение.
С резким рывком он захлопнул дверцу машины.
Поднялся по лестнице.
Вошёл в квартиру.
И тут же — без малейшего колебания — со всей силы швырнул ключи в стену. Те отлетели, задев наполненную искуственными цветами вазу. Та, шатнувшись, рухнула на пол, разлетевшись глухим звоном.
Это его не остановило.
Он прошёлся по гостиной, как шторм. Смахнул рукой стеклянную вазу с журнального столика — та разбилась громче, чем первая. Опрокинул рамку с семейной фотографией. Ударил кулаком о стену так сильно, что на коже выступила кровь Ударил ещё раз. И ещё.
Каждый удар — как замена словам, которые не мог произнести.
Каждая трещина — как-то, что он не мог сломать внутри себя.
Когда силы вышли, он остановился, тяжело дыша. Оперся ладонью о стену и медленно опустил голову, погружаясь в темноту квартиры — густую, полную злости, гулкую.
В темноте он больше не был красивым, собранным наследником.
Только человеком, чья жизнь тоже вышла из-под контроля.
И ночь медленно закрылась над ними обоими — над той, что упала в тишине своей комнаты, и над тем, кто тонул в ярости собственной квартиры.
༺ ✧ ༻
Нарин пришла в себя от ледяного прикосновения пола к коже. Сначала она не поняла, что именно её разбудило — свет ли, боль ли в затёкшей шее, или же тишина, которая стояла вокруг такой плотной стеной, будто дом вымер. Она медленно открыла глаза и несколько долгих мгновений смотрела в одну точку на потолке, не узнавая собственную комнату. Всё казалось слишком ярким, слишком спокойным, слишком солнечным по сравнению с тем, что творилось у неё внутри.
Память вернулась внезапно — как будто кто-то расплескал на неё ведро ледяной воды.
Вчерашний вечер — лица родителей, счастливая кутерьма голосов, кольцо на пальце, его рука на талии, паника, бессилие, мигрень.
И мгновение, когда сила покинула её тело.
Она попыталась вдохнуть глубже, но в груди всё ещё стоял тяжёлый комок, будто воздух уплотнился и отказывался входить в лёгкие.
Комната, в которую заливался тёплый золотистый свет, выглядела безмятежной: мягкие тени от занавесок колыхались на полу, нежно-розовые оттенки отделки, приглушённые цвета мебели — всё дышало спокойствием, которое сейчас звучало для Нарин почти оскорбительно.
Такое утро должно было приносить радость — но её собственное состояние было полным антагонизмом к этой красоте. Тело оставалось согнутым в позе эмбриона, руки прижаты к груди, а по щекам, обжигая их солью, стекали слёзы, настолько тихие и упрямые, что казалось, они идут сами по себе, без участия её сознания.
Она не знала, сколько минут пролежала так, пока до неё не дошёл осторожный, мягкий голос:
— Госпожа Нарин? — слышно было, что девушка боялась хоть немного повысить тон. — Простите, что беспокою… но ваши родители просят вас спуститься к обеду. Они ждут вас внизу.
Нарин дёрнулась на звук голоса — слишком резко. Резче, чем хотела. Она провела ладонью по лицу, стирая слёзы, но голос всё равно сорвался.
— Я… не голодна. Я не выйду сейчас.
В дверях появилась Мира — горничная, небольшого роста, с аккуратно собранными волосами и выражением искреннего сожаления на лице.
— Простите, мисс. Но госпожа Чон сказала, что если вы не спуститесь, она поднимется сама. И… она очень настойчива сегодня.
Внутри всё сжалось. Нарин закрыла глаза, пытаясь удержать хоть немного контроля.
— Хорошо… — выдохнула она. — Дай мне несколько минут.
Мира уважительно кивнула и вышла, аккуратно прикрыв дверь, оставив девушку в тишине, которая сразу же стала давить сильнее.
Нарин медленно поднялась на локти, затем на колени. Голова болела так, будто внутри черепа перекатывались тяжёлые камни. Она посмотрела на свою руку — на тонкое кольцо, сверкающее утренним светом, будто радуясь тому, что оно теперь её. На секунду ей показалось, что оно обжигает кожу.