Глава первая - Долг (1/2)

Свет витрин переливался мягким золотом, отражаясь в идеально начищенном мраморном полу торговой галереи. Люди мелькали вокруг: модницы в шелковых платьях, мужчины в дорогих костюмах, шумная толпа туристов, пришедшая скорее смотреть, чем покупать.

Но для Чон Нарин всё это было обыденностью. Она привыкла к запаху нового текстиля, к бархатному голосу продавцов-консультантов, которые кланялись, словно перед принцессой, стоило ей переступить порог. Она привыкла к шелесту упаковочной бумаги и к тяжести брендовых пакетов, которые словно намеренно кричали на весь мир: «Эта девушка может позволить себе всё».

Сегодняшний день ничем не отличался от сотен таких же. Сначала она зашла в Louis Vuitton, где терпеливо слушала рассказы продавца о новой коллекции, хотя её мысли витали далеко от павильона магазина. Затем в Gucci, откуда вышла с парой клатчей и шёлковым шарфом. Её каштановые волосы мягко спадали на плечи, контрастируя с её светлой кожей и яркими зелёными глазами, в которых отражалась не радость от покупок, а усталость. Полукровка — наполовину американка по отцу и наполовину кореянка по матери, она часто ловила на себе взгляды: слишком европейские черты лица для Сеула, слишком изящная восточная грация для Нью-Йорка, где она иногда бывала.

Она вышла из последнего бутика — Prada. На её плечи тут же обрушилась тяжесть новых пакетов, и она тихо, почти незаметно для окружающих, выдохнула.

— Госпожа, позвольте, — раздался рядом мягкий голос водителя.

Пак Ынхо, мужчина лет сорока с коротко стрижеными волосами и прямой осанкой, подошёл почти неслышно. В его движениях чувствовалась военная выправка — когда-то он служил в армии, а теперь безупречно работал в семье Чон вот уже как десять лет.

Своими сильными руками он забрал у Нарин целую гору пакетов и, как будто это были лёгкие подушки, понёс их к автомобилю.

На тротуаре ждал блестящий Maserati, вылизанный до идеального сияния. Лаковый чёрный корпус отражал неон улицы, хромированные детали искрились в вечернем свете. Машина была не просто транспортом — символом статуса семьи Чон.

— Благодарю, Ынхо, — устало сказала Нарин, поправляя ремешок сумочки на плече.

— Всегда к вашим услугам, мисс, — ответил он с лёгким поклоном и аккуратно сложил пакеты в багажник, будто каждую вещь там нужно было расположить по особому, только ему ведомому порядку.

Вернувшись, он открыл заднюю дверцу.

В этот момент в заднем кармане джинсов завибрировал телефон. Резкий толчок — и сердце сразу ухнуло вниз. На экране высветилось знакомое слово: «Мама».

Нарин едва не застонала, но быстро провела пальцем по экрану.

— Привет, мамуль! — как можно бодрее сказала она.

— Чон Нарин! — голос госпожи Чон был резким, в нём сквозила раздражённая строгость, знакомая с детства. — У тебя совесть есть? Я уже полчаса жду! Гости приедут с минуты на минуту, а твоё платье всё ещё висит на вешалке!

Нарин села в машину сзади, откинулась на мягкое кожаное сиденье и закатила глаза.

— Мам, я знаю… Я уже еду.

На другом конце трубки послышался стук каблука — её мать всегда топала ногой, когда сердилась.

— Ты должна выглядеть безупречно! — продолжала женщина, и в её голосе возмущение постепенно сменялось восторгом. — Если Тэхен увидит тебя сегодня такой, он обязательно сделает предложение!

У Нарин дёрнулся уголок губ. Усмешка получилась горькой.

— Мам, я же говорила, я не выйду за него замуж. Мы с ним просто… друзья. И точка.

Она выделила последнее слово, словно приговор.

— Доченька, дружба между мужчиной и женщиной перерастает в любовь, — игриво протянула мать. — А ты не видела, как он смотрит на тебя?

Зелёные глаза Нарин закатились так, что на секунду ей показалось что они уйдут куда-то внутрь головы и больше не вернутся обратно.

«Да он смотрит на меня так, будто готов сейчас же привести в исполнение смертную казнь», — мрачно подумала она, но вслух лишь холодно сказала:

— Мам, закроем тему. Я скоро буду. И платье будет на мне. Обещаю.

— Хорошо, жду тебя, — быстро согласилась мать и отключилась.

Нарин глубоко вздохнула и закрыла глаза, чувствуя, как усталость наваливается всей тяжестью.

— Как же всё это достало, — прошептала она в пустоту. Нарин мягко отодвинула сумку на соседнее пустующее сиденье, куда потом более нервно полетел телефон, и устало обволоклась на стекло машины. В её сердце сейчас, несмотря на нервы что шалили в голове, чувствовалась пустота. Как будто она уже давно смирилась. Как будто её желания или слова когда-либо имели значения для её матери, что выбирала с раннего детство строгость и контроль. Полная противоположность методам воспитания отца, который более фривольно смотрел на будущее дочери и позволял ей небольшие передышки от учебы и этикета с поеданием мороженого, пока мама отвлекалась на очередной разговор с подругой или на ланч с женой партнёра по бизнесу отца. Нет, она не была тираном, Нарин очень любила мать, как и та её. Она всегда была рядом, подарила самое счасливое детство своей дочери, о котором многие дети лишь мечтали, но вот когда разговор доходил до желаний и мечт Нарин, мать, хоть и внимательно слушала все что хотела сказать дочь, предлагала ласковым голосом свой вариант развития событий, который в итоге и исполнялся. Как и в этом случае.

С первого дня взаимодействия с одногодкой Ким Тэхёном, сыном самых близких друзей семьи, госпожа Чон и госпожа Ким внушали своим детям, что в будущем они будут прекрасной парой, и что они обязательно должны поддерживать связь и держаться друг за другом, как будто других потенциальных партнеров для них не существует и иные варианты вообще не рассматриваются.

И вот, в очередной раз ей предстоял очередной ужин с семьей Ким. Все уже все знали наперед: как сначала будут хвалить успехи Тэхена, потом Нарин, а потом начнется тема «какие они красивые и по отдельности и вместе», а потом уже поток бессмысленных фраз остановить будет невозможно.

Пока Нарин в своей голове конструировала весь сегодняшний разговор, машина мягко скользила по ночному Сеулу. Огоньки витрин и уличных фонарей мелькали за тонированными стёклами, превращаясь в золотые и белые полосы. Водитель вёл машину осторожно, но быстро, будто чувствуя, что девушке нужно хотя бы несколько минут тишины перед бурей.

Вскоре огромные кованые ворота выросли перед ними. На них сверкал герб семьи Чон — стилизованная буква «W», отсылающая к Winner Group, корпорации её отца. Ворота медленно распахнулись, открывая вид на длинную аллею, высаженную высокими елями.

Дорога вела к особняку, словно в другой мир.

Особняк семьи Чон поражал масштабами. Построенный в европейском стиле, он был смесью корейской строгости и западной роскоши. Светлый камень фасада сиял в мягких огнях, колонны поднимались величественно, как в древнем храме. На огромных окнах переливались гардины, а крыша была украшена резным карнизом.

Перед домом раскинулись ухоженные лужайки и аккуратные клумбы, от которых тянуло свежестью. Раняя весна будила маленькие бутоны разных сортов роз, а фонтаны как будто шептали что-то через воду, создавая иллюзию спокойствия — обманчивую, как всегда в жизни этой семьи.

Maserati плавно остановился у парадного входа. Водитель вышел первым, открыл дверь и помог Нарин выбраться.

Она щёлкала каблуками по каменной дорожке, её волосы слегка колыхались от вечернего ветерка, а уже более поникшие, чем час назад, глаза холодно скользили по особняку, словно она видела его в первый раз.

К девушке подошла стройная служанка в безупречном чёрном платье и белом фартуке. В руках она держала пакет, словно заранее готовилась к приходу хозяйской дочери, и сразу передала его ей в руки.

— Добро пожаловать, мисс, — поклонилась девушка.

Но Нарин даже не успела ответить. Со стороны дверей раздался голос, полный властности и лёгкой паники:

— Нарин! Быстрее!

Там стояла её мать. Госпожа Чон, женщина лет сорока пяти, сохранившая стройность и аристократическую красоту. На ней было тёмно-синее платье, что хорошо подчеркивала ее фигуру, черные волосы были собраны в безупречный пучок, а каштановые, почти черные сейчас от нетерпения глаза, горели той самой смесью раздражения и восторга, которую знала каждая дочь.

И рядом с ней — целая бригада стилистов с чемоданами инструментов, фенами, кисточками и коробками косметики.

— Нарин, скорее! — махнула рукой мать. — За дело!

Стоило Нарин отогнать мысль о побеге на какой нибудь забытый богом остров, лишь бы не пройти через весь спектакль которая подготовила для нее мать и переступить порог, как её тут же окружили. Несколько рук одновременно коснулись её плеч, волос, пакетов, словно она была не человеком, а проектом, который срочно нужно завершить.

— Осторожнее! — вспыхнула она, но её слова утонули в суете.

Один стилист, высокая девушка с короткой стрижкой и серьёзным лицом, уже тянула её вглубь коридора, туда, где находилась ее комната. Другой мужчина с ярким шарфом на шее, нес чемодан с кисточками, словно оружейный мастер свои мечи.

Госпожа Чон шла позади, словно генерал, командующий войском. Её взгляд скользил по дочери с вниманием, в котором смешивались материнская забота и железная решимость.

— Поторопитесь, времени нет! — распоряжалась она. — Гости будут с минуты на минуту. Я же говорила тебе на сегодня отменить все свои планы, а ты меня не послушала, вот и готовимся в последние пять минут. Лишь бы успеть!

Вопли госпожи Чон разносились по просторному залу, чьи стены тонули в мягких бежевых и белых тонах, а воздух был пропитан дорогим запахом полированного дерева и свежего лака. Потолок терялся где-то под мягким светом встроенных ламп, отражающимся от металлических перил широкой лестницы, ведущей на второй этаж. В центре комнаты, словно сердце этого дома, располагался круглый, утопленный в пол полуостров диванов — уютное гнездо для разговоров и тайн. Мягкие подушки — в оттенках лаймового, оливкового и шоколадного — лежали небрежно, будто кто-то только что покинул их, оставив тепло.

Над этой впадиной свисала огромная люстра — легкая, почти невесомая, украшенная стеклянными шарами, которые мерцали, как капли дождя в свете фонаря. Сбоку, у подножия лестницы, чернела стойка с барными стульями — глянцевая, строгая, словно для поздних разговоров о делах. Чуть дальше, в глубине зала, угадывалась зона отдыха с изумрудными креслами и широкими окнами, из которых открывался вид на ночной город. Все здесь — от гладкого, блестящего пола до тонких линий мебели — было создано для того, чтобы поражать и услаждать взгляд, оставляя ощущение продуманной роскоши, где каждый предмет знал свое место.

Нарин шла молча, она смотрела прямо перед собой, но в голове билась только одна мысль: «И зачем всё это?»

Её комната находилась на втором этаже, в западном крыле дома. Когда дверь открылась, стилисты ворвались туда, как в мастерскую, и мгновенно развернули свой фронт работ.

Комната Нарин была залита мягким дневным светом, который стекал с широкого окна и ложился на светлый дубовый пол, словно теплая вуаль. Все в этой комнате дышало спокойствием и порядком: стены, окрашенные в едва уловимый оттенок жемчужно-серого, казались гладкими и бесконечными; каждая деталь была продумана, словно сама Нарин боялась нарушить тишину этого пространства.

У окна стоял белый письменный стол, на котором лежал аккуратно закрытый ноутбук, пара тетрадей и карандашница, всё, что нужно для учебы и работы. Над ним — фигурка белой обезьянки, держащей лампу, что казалась почти живой, как будто собиралась спрыгнуть вниз и присесть рядом. Дальше тянулась мягкая скамья с подушкой — место для коротких передышек, где Нарин иногда пила чай и смотрела на закаты.

На диване, покрытом серым пледом, покоились подушки, приглушенные по цвету, но уютные, будто звали прилечь и подумать о чем-то своем. В углу стояла корзина с аккуратно сложенными вещами и узорной подушкой, а у стены висели невидимые глазу полки — именно там хранились её награды: за участие в конкурсах, олимпиадах, проектах, где она неизменно оказывалась среди лучших. Некоторые из них блестели золотом, другие матовым серебром, хотя вторых было значительно меньше и они больше напоминали о проиграшах, чем о победах, но все вместе наполняли комнату особым теплом, отражением её стараний и тихой гордости.

Комната Нарин не была просто местом, она дышала её характером: собранным, внимательным к мелочам, но при этом нежным, как свет, что скользил по белым стенам в ранние утренние часы.

Но сейчас всё это превратилось в фон. А до этого мирно поживавший себе стол — покрылся всеми видами косметики.

— Сюда свет! — крикнул один из стилистов, и лампы вспыхнули, озарив комнату белым сиянием.

— Волосы распустить, убрать лишние заколки! — распоряжался другой.

— Кожу подготовить, срочно!

Нарин едва успела сесть на стул, как перед ней появилось огромное зеркало. Спросить, откуда эти люди достали его, не было возможности из-за маски которую ей уже мазали на лицо. Кто-то уже осторожно зачесывал её длинные и хорошо ухоженные волосы, мягкие, с естественным блеском. Они спадали на плечи лёгкими волнами.

— Волосы у вас чудесные, мисс, — пробормотала стилистка, распутывая прядь.

— Спасибо, — машинально ответила Нарин, глядя в уже ставшее привычным зеркало.

В отражении на неё смотрела девушка с каменным лицом, через которое уже просвечивались оттенки раздражения.

— Лёгкий макияж, но подчёркнутые глаза, — сказала её мать, становясь за спиной и скрещивая руки. — Нарин должна выглядеть свежо и… нежно.

— Конечно, госпожа, — вежливо ответил визажист.

Девушке нанесли лёгкий слой тонального крема, убрав следы усталости. Щёки тронули нежным румянцем, а на веках появились лёгкие тени — прозрачно белый с золотистым отливом. Кисть коснулась её ресниц, удлиняя их, делая взгляд ещё более глубоким.

Нарин молчала, позволяя чужим рукам творить. Внутри неё копились мысли:

«И опять я чувствую себя как вещь, которую можно нарядить и поставить на витрину. Я не обязана нравиться Тэхену, я не обязана становиться частью этого союза ради бизнеса. Почему никто не слышит? Хотя, пытался ли кто-то хоть раз это сделать? И пыталась ли я быть услышанной? Ну, раньше, в глубоком детстве, да, но чем больше я росла тем больше меня за это упрекали, поэтому я и стала молчать. »

Когда Нарин резко выдернули мешающий волос с брови, она опомнилась и вернулась в реальность.

«Что за дурацкие и тривиальные мысли, Нарин? Ты что, возомнила себя бедной и брошенной принцессой романа? Надо завязывать с философским чтивом и после всего этого фарса пойти и послушать какой-нибудь подкаст про маньяков, а то книги по устройству духовного мира каждого человека сделали меня слишком меланхоличной. »

Но вслух она не сказала ни слова.

— Отлично, — одобрила мать, когда макияж был завершён. — Теперь платье.

На кровати уже лежало платье, выбранное госпожой Чон заранее. Оно было сшито из плотного атласа цвета шампанского, гладкого и холодного на ощупь, словно жидкий свет. Верх платья был строгим: высокий ворот закрывал шею, а гладкий корсетный лиф обтягивал фигуру, подчёркивая осанку и тонкость силуэта. От талии ткань спадала в асимметричных драпировках, плавно переходя в длинный шлейф, который тянулся по покрывалу, будто отполированный поток золота.

Сбоку шёл разрез — глубокий, но точный, выверенный до сантиметра, открывающий ногу до бедра и придающий образу хищную элегантность. Всё в этом платье сочетало сдержанность и соблазн, порядок и живую красоту.

Рядом стояли босоножки на тонких каблуках, с прозрачными ремешками и едва заметным блеском, который ловил свет точно так же, как отполированные до зеркального блеска полы в доме.

— Мама… — начала Нарин, но та остановила её взглядом.

— Надень. Сегодня особенный ужин. Мы сегодня празднуем годовщину наших свадеб, поэтому не спорь.

Пришлось подчиниться.

Ткань платья была мягкой, холодной на ощупь. Оно подчёркивало её тонкую талию, открывало изящные плечи. Когда Нарин надела его, она посмотрела в зеркало и вздохнула.

В отражении стояла девушка, которая выглядела, как идеальная наследница богатой семьи. Образ, созданный для чужих глаз.

Стилист поправил край платья, пригладил складки. Туфли оказались чуть жёсткими, но она натянула улыбку и промолчала.

— Великолепно, — удовлетворённо сказала мать. — Ты готова.

Нарин взглянула на часы. Стрелки показывали 18:59.

Сердце сжалось.

— Мам, я хоть пять минут хотела отдохнуть… — попыталась она.

Но в этот момент по всему дому разнёсся звук дверного звонка.

— Нет, дорогая, — сказала госпожа Чон с сияющей улыбкой. — Гости приехали. — она быстро выгнала стилистов через скрытый выход и сияя, пошла встречать прибывших.

Нарин прикрыла глаза и глубоко вдохнула.

— Вот и отдохнула… — прошептала она.

И, натянув фальшивую улыбку, пошла за женщиной.

Хрустальная люстра в парадной зале сияла всеми своими сотнями огней, будто солнце заглянуло внутрь и застыло там. Пол из белого мрамора с серыми прожилками блестел так, что отражал каждое движение. Огромная лестница спускалась мягкой дугой вниз. В воздухе витал аромат свежих цветов — служанки расставили букеты пионов и роз в высоких вазах у каждой колонны что придавали интерьеру немного античности.

Нарин стояла наверху, на площадке лестницы, и смотрела вниз. Внутри неё боролись недавно появившаяся головная боль и чувство голода, но снаружи — только идеальная, светская улыбка, натянутая, как маска.

— Нарин, держись прямо, — шепнула мать и быстрее неё преодолела лестницы — Помни, ты должна сиять.

Девушка едва заметно кивнула, а когда мать открыла дверь, начала медленно спускаться.

Массивные дубовые створки распахнулись, и в дом шагнула семья Ким.

Сначала появился высокий мужчина лет пятидесяти — господин Ким Джонсу. Широкоплечий, с прямой осанкой, в дорогом тёмно-синем костюме, что сочетался с его черными волосами, он выглядел человеком, привыкшим держать всё под контролем. Хоть его возраст и был известен, он выглядел намного моложе, чем показывали цифры в паспорте, и кто его впервые встретит, скажет что не даст ему больше тридцати пяти. Его лицо освещала уверенная улыбка, в уголках глаз залегли морщинки от частого смеха.

Рядом с ним — его жена, Ким Ёнхи. Женщина среднего роста, с мягкими чертами лица безо всяких морщин и живыми глазами. Её светлые, окрашенные волосы были собраны в изящный пучок, а на шее сверкало тонкое жемчужное ожерелье. Она выглядела теплее и мягче своего мужа, но в её движениях чувствовалась та же сила характера.

И, наконец, их сын.

Ким Тэхен вошёл в зал неторопливо, словно пространство принадлежало ему. Высокий, стройный, с тёмными волосами, небрежно уложенными назад, и глубоким взглядом чёрных глаз. По ним всегда можно было узнать расположение его духа, и даже если его лицо озаряла вежливая улыбка, иногда угрозу исходящюю от его взгляда можно прочувствовать за километр, как впрочем и сегодня. На нём был идеально сидящий чёрный костюм с лёгким серебристым блеском ткани. Лицо резкое, красивое, но губы сжаты в тонкую линию — он не улыбался.

Нарин сразу почувствовала, как напряглось всё её тело.

— Дорогие мои! — радостно воскликнула госпожа Чон, поспешив навстречу друзьям. — Наконец-то вы приехали!

Она заключила в объятия подругу, и обе женщины засмеялись, словно снова были студентками.

— Ты как всегда сияешь, Ёнхи, — сказала она, отстраняясь.

— А ты ничуть не изменилась, Минён, — ответила та. — Я скучала.

Услышав шум из гостиной, к компании вышел и господин Чон, что до этого был в кабинете и работал над документами. Ему сорок девять, но выглядит он моложе — в лице не чувствуется усталость, а в мягкой улыбке читется теплая уверенность человека, довольного жизнью и собой. На нем чёрная водолазка, подчёркивающая широкие плечи, и свободные коричневые брюки, придававшие ему непринуждённый, почти домашний вид. Очки для чтения он всё ещё держал в руке, так как только что оторвался от важных бумаг, но по тому, как он сразу расправил плечи и улыбнулся гостям, было видно — работа осталась позади.

— Ах, наконец-то я слышу знакомые голоса! — сказал он, подходя ближе, и в его голосе прозвучала такая неподдельная радость, что в комнате сразу стало светлее. Он подошел, и с улыбкой кивнул всем.

Господин Чон умел встречать людей, легко, открыто, без притворной учтивости, будто давно ждал именно их и рад был каждому слову. Несмотря на внешнюю лёгкость, в нём чувствовалось что-то основательное, то, что не нуждалось в показной серьёзности

Главы семей встретились рукопожатием, крепким, с едва заметной игрой в соперничество.

— Ну что, Чон Даниэль, твоя компания снова обогнала нас по квартальным отчётам? — с прищуром спросил Джонсу.

— Лишь на один процент, — усмехнулся отец Нарин. — Но скоро и вы обгоните нас. Всё как всегда.

Оба рассмеялись, похлопав друг друга по плечу, и в этом смехе чувствовалось настоящее тепло.

Нарин давно уже спустилась и стояла позади родителей, когда взгляд Тэхена встретился с её глазами. Его взор был холодным, тяжёлым, как камень. В нём не было ни капли радости или интереса — только сдержанное раздражение.

Она натянула улыбку шире. Фальшиво шире.

— Нарин! — воскликнула Ёнхи, когда девушка подошла ближе, чтобы поздороваться. — Какая красавица! Всё больше становишься похожа на маму.

Женщина обняла её тепло, и только это прикосновение слегка растопило лёд в груди Нарин.

— Спасибо, тётя, — ответила она мягко. — Добро пожаловать, рада видеть вас всех снова.

Объятия с госпожой Ким разомкнулись и Нарин пошла дальше, к господину Киму, и обняла его, пока все остальные радостно встречали друг друга. А потом настал момент, который она ненавидела от всей своей души и даже больше.

— Привет, Тэхен, — произнесла Нарин, взглянув на него с вежливой улыбкой.

— Привет, — коротко ответил он, и даже немного улыбнулся, пытаясь изобразить теплоту.

Пока они говорили, на них смотрели родители со стороны, ожидая больше отдачи и радости от того что они встретились. Пришлось, как впрочем и всегда, раскрыть руки для объятий и, сохраняя улыбку от которой уже болели щеки, попытаться выглядеть убедительно и покрепче обхватить парня. Он тоже помнил, что родителей лучше не расстраивать, а то они потом решат, что у них что-то случилось и заставят их проводить больше времени вместе, от чего у обоих волосы вставали дыбом, поэтому он молча принял неизбежное.

Когда Нарин приблизилась к Тэхёну, по коже пробежали мурашки. И это не от наслаждения, а наоборот — от опасности и холода, который от него исходил. Даже когда он обнял ее в ответ, другим казалось что их действия полны тепла. Она хорошо понимала причины его ненависти, ведь то событие, после которого они из хороших друзей детства стали проклятыми врагами, не давало и ей покоя, но прошлое не изменить. Поэтому сейчас, пытаясь побыстрее закончить одну из многих нелюбимых частей их встреч, поторопилась отстраниться и улыбнуться остальным.

Мать Нарин засияла еще ярче и с улыбкой обратилась к гостям:

— Ну что же, давайте в гостиную. У нас приготовлен ужин.

Гостиная особняка была обставлена с особым вкусом. В стороне от центрального мыгкого островка, расположились тёмные кожаные диваны в форме буквы «П», которые обрамляли низкий стол из чёрного стекла. На стенах — картины современных художников, яркие мазки красок создавали динамику. В углу стоял рояль, его лакированная поверхность отражала свет ламп.

На столе уже красовались блюда: тонко нарезанный хамон, тарталетки с красной икрой, традиционные корейские закуски — кимчи, пуччжон, маринованные овощи. Чуть позже слуги внесли горячее.

Все расселись. Мужчины быстро завели разговор о бизнесе, а матери сели рядом, смеясь и переговариваясь.

А Нарин и Тэхен оказались слишком близко — именно так, как планировали их родители.

— Не смотри на меня этой маской, — негромко бросил он, наклоняясь к ней. — Меня ты не обманешь.

Нарин только сейчас заметила, что, уходя в свои мысли из-за все болше нарастающей головной боли, она все это время смотрела пустым взглядом в сторону Тэхена. Но кажется, ему померещилось, что она ищет его внимания. Девушка резко повернула голову, и её уже осознанные зелёные глаза сверкнули.

— Не волнуйся, ты мне не интересен. И тебе тоже не надо делать вид, что ты здесь по собственной воле, — ответила она так же тихо. — Мы оба знаем, что ты ненавидишь это не меньше меня.

Их лица были обращены друг к другу, улыбки светские, вежливые. Никто за столом не заподозрил, что под этой маской идёт тихая война.

— Ах, как же я счастлива, что наши дети так ладят, — громко сказала Ёнхи, обнимая подругу и одновременно держа бокал свежоналитого красного вина в другой руке. — Посмотри, какие они красивые, сидят рядышком, будто созданы друг для друга!

Обе матери засияли от гордости, а отцы на минуту отвлеклись, тоже посмотрели на детей, мило улыбнулись и продолжили шутливые свои перепалки.

Нарин и Тэхен лишь обменялись взглядами. В её глазах сквозила усталость и скрытая злость, в его — презрение и холод. Но на губах обоих улыбки стали шире, когда они посмотрели на матерей.

Семьи принялись за ужин. На несколько минут за столом были слышны лишь звуки посуды, но это не продлилось долго и все опять продолжили дискусии. На этот раз женщины заговорили о красивом платье, которые они увидели в журнале, а мужчины планировали совместный отдых с семьями за гольфом. И пока Нарин, хоть и чувствовала голод, особо ничего не ела и погрузилась в размышления о том, какое видео она посмотрит первым делом, когда она останется одна, о маньяке из Америки, которое она давно откладывала или документалку, Тэхён, чьи пальцы неосознанно сжимали бокал всё сильнее и сильнее, вспоминал его с отцом разговор, который и заставлял его злиться в этот вечер.

В памяти всплыло сегодняшнее утро, ещё совсем свежее, будто всё это произошло не несколько часов назад, а минут. Кабинет отца, просторный, но тёмный, наполненный густым ароматом полированного дерева и старых книг. Сквозь тяжёлые тёмно-зелёные шторы пробивались узкие полосы солнечного света, ложась на лакированный стол, ровные, как следы времени.

Отец стоял у окна, собранный, спокойный, с той властной уверенностью, что была в нём всегда.

— Сын, — произнёс Джонсу негромко, но твёрдо. — Сегодня особенный день.

Тэхён сел напротив, чуть откинувшись в кресле. В его взгляде мелькнула тень недоумения. Ничего выдающегося они не планировали.

— Что за особенный день? — спросил он, стараясь скрыть лёгкую усталость в голосе. Он давно знал, что для отца каждый день такой, особенно если речь идёт о делах.

Джонсу не стал отвечать сразу. Он протянул сыну небольшую бархатную коробочку глубокого синего цвета. Внутри, на мягкой подкладке, лежало кольцо, тонкое, идеально подобранное, с чистым бриллиантом, ловящим свет.

— Сегодня годовщина свадьбы моих родителей, — спокойно сказал отец. — И годовщина моей свадьбы с твоей матерью. А также годовщина наших друзей, семьи Чонов. Думаю, это идеальное время, чтобы ты сделал Нарин предложение.

Тэхён словно застыл. На миг всё вокруг замерло — даже пыль в солнечных лучах, будто боялась шевельнуться.