Глава тридцать вторая, в которой Гарри вспоминает, что ему известно о загадочной болезни ханахаки, а Драко получает реликвию семьи Вольф (2/2)
Когда я около одиннадцати вечера возвращаюсь в нашу комнату — там уже ни единого пёрышка, а Драко — насупленный, но успокоившийся и, хвала Мерлину, снова сероглазый, читает в постели.
— Прости, — вместо приветствия, бурчит он. — Ты застал меня врасплох, и я сорвался на тебя. Я не должен был…
— Не извиняйся, — покаянно вздыхаю я, присаживаюсь на краешек кровати. — Ты был совершенно прав: никому не понравилось бы, что к нему в ванную вламываются без разрешения. Знаешь, я абсолютно уверен, что у тебя получится стать анимагом. Просто не может быть иначе, ты же Драко Малфой — один из лучших студентов Ильверморни!
— Угу, — бесцветно соглашается Драко.
— Вот увидишь: ты сдашь все экзамены на «Превосходно», пролетишь над Аппалачами в своей великолепной аниформе и сделаешь копию палочки Слизерина! Кстати, у меня отличные новости: я написал МакГонагалл и… та-дада-дам! — угадай что? Скоро нам пришлют рог Василиска!
Драко
С тех пор, как Гарри научился оборачиваться чёрным вороном, не проходит ни дня, чтобы я не представлял себя взмывающим в небо бок о бок с ним — гордой и прекрасной белоснежной птицей, как и подобает представителю рода Малфоев. Белый голубь, цапля, гусь, чайка, полярная сова — да я в кого угодно готов превратиться! Вот только, как бы я ни старался, сколько бы ни медитировал, как бы усердно ни искал свою «внутреннюю пернатую сущность» — ни хрена у меня не выходит.
Подготовка к экзаменам и эксперименты с капризной древесиной Змеиного Дерева почти не оставляют времени для занятий анимагией. Кроме того, мне совершенно не улыбается раз за разом выставлять себя неудачником при Мальчике-Которому-Играючи-Удаётся-Всё. Благодарение Салазару, вышеупомянутый мальчик каждый вечер без возражений уходит в «Otter», даря мне такое желанное личное время и пространство, а к его возвращению я успеваю избавиться от свидетельств моих неудавшихся превращений: кривых птичьих когтей, перьев за ушами или смехотворного хохолка на голове.
— Мне прислали из дома перо, вот, держи, — Шикоба вручает мне фамильную реликвию семьи Вольф. — Если оно посчитает тебя достойным (а я нисколько не сомневаюсь, что так и будет!), то дарует тебе особые силы.
— Спасибо, — смущаюсь я, — тебе не стоило…
— Ты мой друг, Драко, — обрывает меня Шикоба. — Уж не знаю, как для вас, британцев, а для чокто дружба — не пустой звук. Друг — это член твоей семьи, твой брат. С другом разделишь последний кусок, крышу над головой, все радости и печали, победы и поражения, понятно?
*****
Перед сном я долго разглядываю белое перо, глажу его, нашёптываю ему о своём страстном желании стать птицей, словно какая-то сентиментальная девица, а потом прячу под подушку.
Во сне мне снова шестнадцать. Я, измученный, дрожащий и опустошённый, стою перед Исчезательным Шкафом. Сердце бухает так, что я опасаюсь, как бы старый дурак Дамблдор не услышал его из своего кабинета. Я предчувствую, догадываюсь, почти уверен, что увижу, когда открою дверь этого дьявольского шкафа, и, конечно же, оказываюсь прав: птичье тельце, ещё тёплое. Крошечное тельце, которое отчаянно трепыхалось каких-то пару секунд назад, в тщетной попытке уцепиться за жизнь.
Вот только птичка эта, погибшая по моей вине, не серо-коричневая, как это было в реальности, а снежно-белая. Мёртвые глаза неестественно выпучены и таращатся на меня с немым укором. Охваченный жалостью, раскаянием, ужасом, я захлопываю дверцу, но чёртов шкаф вновь открывается со зловещим скрипом, и оттуда сыпятся и сыпятся мёртвые белые птицы со свёрнутыми шейками: голуби, японские синички, чайки, воробьи-альбиносы, ласточки, гуси, попугаи, совы, павлины… Не успеваю я опомниться, как уже стою по колено, по грудь в окровавленных птичьих трупиках.
Просыпаюсь, хрипя и задыхаясь, весь в холодном поту, с облегчением осознавая, что, кажется, не разбудил Гарри криком. Прислушиваюсь к его безмятежному, сонному дыханию, пытаясь дышать вместе с ним: вдох-выдох, вдох-выдох…
Мне давно не шестнадцать — в шестнадцать мои волосы были короче, тело более худым, а метка — гораздо ярче и постоянно зудела… Вдох-выдох, вдох-выдох…
Полог над моей кроватью не серебряный с холодным зелёным, а цвета весенней травы и солнца. Я вообще не в Хогвартсе, а в Ильверморни, здесь никто не знает, какой я на самом деле, никому не известно, что я натворил… Вдох-выдох, вдох-выдох…
Вот Гарри на соседней кровати. Вот луна заглядывает в окно. Вот тумбочка с книгами. Вот моё мягкое уютное одеяло, вот подушка, мокрая от пота и слёз (надо бы высушить заклинанием!), а вот… что это? ПЕРО? Я что — снова убил птицу? Уф, нет, это то самое перо, что дала мне Шикоба, чтобы я… Ага, конечно, чёрта-с-два священное перо семьи Вольф посчитает меня достойным. Не стоит и надеяться, что я когда-либо смогу стать анимагом. Мечтай, Малфой!
*****
Очередная попытка обращения заканчивается фейерверком белых перьев вперемешку с коричневыми и серыми. Очевидно, это знак, поданный мне священным пером: из-за проклятой Тёмной Метки мне никогда не суждено пополнить ряды белоснежных птиц рода Малфой. Я снова задыхаюсь, голова, обрастающая перьями, взрывается болью, и Гарри нет рядом, чтобы помочь мне дышать. Как бы я ни обманывал себя, как бы далеко ни сбежал — от прошлого никуда не денешься. Оно всегда, всегда будет напоминать о себе: выцветшей Меткой на предплечье, невозможностью летать, ночными кошмарами. Я вдруг понимаю: осталось всего ничего, каких-то несколько недель — и сказке придёт конец:
— той прекрасной сказке, в которой у меня есть уважение преподавателей, возможность заниматься любимым делом и куча шумных, надоедливых и бесцеремонных друзей,
— сказке, в которой никто не плюёт и не выкрикивает мне оскорбления вслед, где не нужно опасаться, что в лицо прилетит «Жалящее», а то и что похуже,
— волшебной сказке, в которой Мальчик-о Котором-Я-Мечтал-с Одиннадцати-Лет не только пожал мне руку, но и стал для меня всем.
Не пройдёт и месяца, как мы с Гарри вернёмся на родину и… В голову скользкой змеёй вползает трусливая, малодушная мысль: оттянуть, как можно дальше, этот момент, не торопиться с поисками палочки, урвать себе ещё, хотя бы, пару месяцев беззаботного счастья рядом с Поттером. Смешно даже думать, что он захочет быть со мной там, в Британии! Вот только… в этой грёбаной Магической Британии у меня тоже есть друзья. Друзья, судьба которых зависит от того, найдём ли мы с Поттером палочку Салазара Слизерина.
Я даже не помню, как оказываюсь в ванной — царапаю раковину птичьими когтями, весь в слезах и соплях, типичный я: жалкое зрелище! И разумеется, разумеется, стоит мне окончательно расклеиться, как в ванную без стука врывается моё лохматое очкастое наказание с волшебной палочкой наперевес. У него что — есть какой-то особенный редкий артефакт, при помощи которого он точно определяет, когда я нахожусь в смешном или уязвимом положении?! Позвольте, разве этот раздражающий придурок не должен сейчас пить пиво со своим новообретённым дядюшкой?
— Стучаться тебя не учили, Поттер? — грозно, насколько позволяют опухшие глаза и обливающийся соплями нос, рычу я.
В отличие от своей шестнадцатилетней версии, девятнадцатилетний Поттер не кидается непроверенными заклятиями из подозрительных источников, а мямлит нечто невразумительное, после чего спешно ретируется не только из ванной, но даже из нашей комнаты, и до самой ночи не показывает носа.
*****
Немного успокоившись, я умываю лицо, искоса наблюдая за своим отражением: перья постепенно исчезают с головы и шеи, появившиеся на их месте волосы топорщатся похлеще, чем у Поттера по утрам. Убираю беспорядок в комнате и устраиваюсь в постели с учебником по Современным Целительским Чарам. Судя по тому, что я больше не вижу каждую микроскопическую трещинку на потолке и каждую крошку от печенья на соседней кровати — зрение у меня снова, как у обычного среднестатистического человека. Чёрт, вот, должно быть, как чувствует себя Поттер, снимая свои стекляшки!
А вот и он сам — тут как тут. Топчется на пороге, переступает с ноги на ногу, не решаясь войти.
— Прости, — бурчу я. — Ты застал меня врасплох, и я сорвался на тебя. Я не должен был…
Просияв, Гарри плюхается на мою кровать, даже не подозревая о том, какие предательские мысли я каких-то полчаса назад лелеял в голове.
— Я уверен, что у тебя получится стать анимагом! — радостно бьёт он по больному. — Просто не может быть иначе, ты же Драко Малфой — один из лучших студентов Ильверморни!
— Угу, — выдавливаю я.
— Вот увидишь, — не унимается Поттер, — ты сдашь все экзамены на «Превосходно», — (о да, это я смогу, пожалуй, это единственное, в чём я более или менее уверен), — пролетишь над Аппалачами в своей великолепной аниформе, — (а вот это вряд ли!), — и сделаешь копию палочки Слизерина! — (век бы её не видеть, эту грёбаную палочку!). — Кстати, у меня отличные новости: я написал МакГонагалл и… та-дада-дам! — угадай что? Скоро нам пришлют рог Василиска! — (Ну что ж, не то чтобы небеса когда-либо прислушивались к моим молитвам!).
*****
— Драко, Драко! — Лиам и Нэйтан влетают в библиотеку, хватают меня за руки и, не дав опомниться, тащат за собой. — Скорее, скорее, идём к птичнику мадам Стюард! Там вас с Гарри ожидает гость, но Гарри мы не нашли, так что тебе придётся встречать его одному.
— Гость? — изумляюсь я. — Какой ещё, к чертям водяным… эй вы, засранцы мелкие, какой такой гость?
— Ты выругался, Драко! — восторженно вопит Лиам.
— Взрослым можно ругаться, доркус! — одёргивает его приятель.
— Эмм, — спохватываюсь я, — взрослым тоже нельзя, особенно при детях. Прошу прощения.
— Какие мы тебе, к чертям водяным, дети? — возмущается Лиам.
— Взрослый засранец! — уделывает меня Нэйтан.
Я закатываю глаза. Ох уж эти детки, приручили их на свою голову.
— Там та-акой гость! — округляет глаза Лиам. — Мы чуть не обосра… ну, то есть, чуть не обделались, когда он нас поймал и попросил позвать Гарри Поттера.
— За себя говори, доркус, — презрительно кривится Нэйтан. — Я-то ни капельки не испугался.