Глава тридцатая, в которой Гарри использует методы Фоукса, а Драко становится Шрамоголовым (2/2)
Красавец-олень уносится вдаль, на поиски подмоги, а я, уложив себе на колени залитую кровью голову Драко, снова и снова, будто заведённый, твержу:
— Вулнера Санентур, пожалуйста, пожалуйста, пусть это сработает! Вулнера Санентур!
— Твой возлюбленный, не так ли? — раздаётся над моим ухом хриплый голос, больше похожий на карканье. — Кажется, он умирает. Какая жалость! А ты не промах, парень — мощное заклинание знаешь.
Высокий, неестественно худой старик неопрятного вида, чем-то напоминающий нашего Филча, стоит рядом, опираясь на суковатую палку. Откуда он здесь взялся? Аппарировал?
— Сэр! — я вскидываю на незнакомца умоляющий взгляд. Возможно, это один из тех знахарей, что бродят по горам в поисках ингредиентов для своих целебных отваров? Дай Мерлин, чтобы он смог помочь мне. Помочь Драко. Я выпаливаю скороговоркой, чтобы не тратить зря ни единой драгоценной секунды: — Мой друг упал и расшиб голову, он потерял много крови, у него сильный жар, помогите, прошу Вас! Заклинание почему-то не действует, может…
— И не подействует, мой юный друг, — усмехается старик.
Меня прошибает холодный пот. Уж слишком похож этот равнодушный, спокойный голос на голос молодого Тома Реддла — призрака из дневника: «Она не очнётся». Я вспоминаю, как отчаянно тряс бездыханную Джинни, лежащую на полу в Тайной Комнате, как умолял её открыть глаза, но всё было тщетно: огненно-рыжая голова безжизненно моталась из стороны в сторону, а тело было холодным, таким холодным…
Драко не холодный, нет — он весь пылает, мечется у меня на руках, не переставая бормотать какую-то несусветную чушь о поющих Пожирателях Смерти, якобы удравших из Азкабана и заявившихся в Ильверморни.
Чутьё не подводит меня: безобидный с виду старик оказывается хоть и не Тёмным Лордом, но кем-то не менее опасным и жутким. Василиск, хвала Салазару, не выползает из близлежащих кустов, зато… сам старикан взмывает в воздух, обернувшись огромным вороном.
Kâ'lanû Ahkyeli'skï — Ворон-пересмешник! Тот, что кружит над ослабевшими, больными и умирающими, тот, что накликает смерть своим криком, тот, что выклёвывает сердце жертвы, продлевая тем самым свою собственную жизнь на срок, который мог бы прожить убитый им человек! Чудовищная чёрная птица принимается кружить над нами, пронзительно каркая. Каждый взмах её гигантских крыльев создаёт порывы ураганного ветра. Я крепче прижимаю к себе отключившегося Драко. Хрен тебе, а не его сердце, чайка помойная! Сердце Драко Малфоя принадлежит мне, так что тебе, урод, придётся сначала убить меня, прежде чем ты доберёшься до… погодите-ка…
«Вороны-пересмешники обычно невидимы при поедании сердца жертвы, но сильные колдуны, знахари и шаманы могут не только увидеть их…»… Ну конечно, раз я могу видеть эту тварь, значит, я достаточно силён для того чтобы… »…не только увидеть их, но и заставить умереть в течение семи дней. Такие маги могут находиться возле раненого, больного или умирающего, дабы не позволить Воронам-пересмешникам украсть его сердце».
— Понял, гусь ощипанный? Я не позволю тебе укра… кра… кр-р-р-ра!!! — я с истошным карканьем взмываю ввысь и храбро бросаюсь на пернатого монстра, с высоты птичьего полёта наплевав на то, что мой соперник превосходит меня размерами раз эдак в десять.
Сбитый с толку, ошарашенный моей глупой гриффиндорской храбростью, Ворон-пересмешник на миг теряется и даже крыльями махать перестаёт, зависая в воздухе. Я, воспользовавшись моментом, сажусь ему на голову и со всей силы долблю клювом. Фу, ну и вонища от этого падальщика — я словно тухлого мяса отведал! Чем дольше я пребываю в вороновом обличье — тем легче становится переносить смрад. Пересмешник мотает головой, пытаясь сбросить меня, но я намертво вцепляюсь когтями в его башку. Это чертовски больно: два когтя обломаны на кончиках — те самые, в которые превратились мои пострадавшие при поспешной аппарации ногти.
— Драко! Гарри, где вы? Ох, дерьмо-о…
Я бросаю взгляд на землю, и маленькое птичье сердечко едва не выпрыгивает из грудной клетки от ликования: на поляну выбегает мой серебристый Олень-Патронус, а за ним — волк Дарра с Авой на спине и волчица Шикоба!
Ава кидается к Драко, на ходу выкрикивая целительские заклинания. Острым птичьим зрением я замечаю, как наконец-то начинают стягиваться края раны, как останавливается кровь, румянец робко, потихоньку, окрашивает мертвенно-белое лицо, но не тут-то было! Дьявольская птица замечает неладное — сердито каркая, взмахивает крылом, и… края раны вновь расходятся, а кровь хлещет пуще прежнего.
Я чувствую, что теряю силы — от отчаяния, от страха за любимого, от боли в сломанных когтях кружится голова, но я из последних птичьих силёнок молочу и молочу клювом. Я одолел Василиска в двенадцать, но тогда на помощь мне прилетел Фоукс, а сейчас… ни мои друзья-волки, бестолково мечущиеся по поляне, ни Блэкджек, превратись он хоть в семерых котов, не смогут помешать Ворону-Пересмешнику, пока он царит в своей стихии.
Фоукс, точно! Как не такой уж большой феникс справился с громадным, свирепым Василиском? Ослепил его! А я? Смогу ли я выклевать глаза этой твари? Одна мысль об этом заставляет желудок скрутиться в мучительном спазме. Но стоит мне представить, как Ворон-пересмешник разрывает когтями грудную клетку Драко и безжалостно выклёвывает его сердце…
Я вонзаю клюв в омерзительно-мягкое, краем глаза замечая, что с другой стороны мне помогает маленькая серая сова. С душераздирающим карканьем ослеплённый на оба глаза монстр камнем падает на землю — прямо в лапы с нетерпением ожидающего его волка.
*****
К тому моменту, как мой желудок наконец заканчивает исторгать своё содержимое в ближайших кустах (Мерлинова срань, мне этот чёртов вкус воронова глаза до конца дней мерещиться будет!), Ава блестяще справляется со всеми повреждениями на теле и, главное, на голове Драко.
— Что с твоей ногой, Поттер? — тут же вскидывается он. — Эта тварюга ранила тебя?
— Повредил при аппарации, — бубню я. Да уж, это звучит совсем не героически. — Ногти расщепило.
— Святые гиппогрифы, — закатывает глаза моя ненаглядная язва. — Шестой курс, второй семестр, Поттер. Хорошо хоть, голову не потерял. А то на что бы очки нацепил? Давай сюда свои грабли — так уж и быть, залечу по старой дружбе.
— Пора возвращаться в лагерь, уже совсем стемнело, да и похолодало, — ёжится Ава. — Жаль, мы так и не встретили поющих призраков. А вы, ребята?
Я украдкой кошусь на Драко — мышцы его лица каменеют, взгляд затравленный…
— Мы тоже никого не видали, — пожимаю плечами я. Драко незаметно выдыхает. — Уверен, кому-нибудь из наших удалось выполнить задание. Ну что, погнали?
*****
Что ж, несмотря на то, что мне удалось сегодня перевоплотиться в весьма отважного ворона, героем дня стал вовсе не я, а Шикоба Вольф. В критической, угрожающей жизни её лучшего друга ситуации, эта девчонка нежданно-негаданно получила поддержку от своего небесного тотема — Совы, что, по словам нашего учителя астрономии Джо Ийотаки, случается крайне редко. Как утверждает староста Фишер, заполняя отчёт для Отдела Регистрации Анимагов в МАКУСА, в последний раз студент Ильверморни обзаводился двумя аниформами лет семьдесят тому назад.
*****
Презентация Пакваджи о Призрачном Хоре горы Роан проходит на ура: близнецы Гримсдичи в красках расписывают леденящую кровь встречу со свирепыми, гнилозубыми зомби-рэперами. Что-то мне подсказывает, что их история выдумана от начала до конца, и братишки весь день репетировали где-нибудь на солнечной полянке, готовясь сразить публику наповал.
Амелия Бэрбоун уверяет, что Хор Призрачных Фей в точности исполнил её желание (наш кэп Гилмор наконец-то набрался храбрости и позвал свою давнюю пассию на свидание).
— Самое главное — поднести Призрачным Феям правильный дар, — объясняет Бэрбоун. На её мастер-класс «Фенечки для феечек» записывается пол-Ильверморни.
— Спасибо, что прикрыл меня, — Драко сжимает мою руку. — Не представляю, как смог бы рассказать перед всей школой о своих чёртовых страхах. И… Гарри… спасибо, что вырвал меня из лап смерти. Снова.
— Ты всегда делаешь это первым, Драко, — и я действительно имею в виду то, что говорю. Драко спас мне жизнь в Малфой-Мэноре, ещё когда всей душой ненавидел, а здесь, в Ильверморни, буквально вытащил с того света, протянув мне Красную Нить — нить нашей Любви. — Я лишь отвечаю тебе тем же.
Драко
Птица-Гром, до сего момента мирно дремавшая на стволе Змеиного Дерева, оказывается самой активной из всех уже зажжённых нами символов. Она не просто светится и хлопает крыльями, вызывая раскаты грома — жёлтые глаза мечут молнии, и, стоит нам с Гарри подойти поближе, как мы попадаем под самый настоящий грозовой ливень.
— Ого, думаю, так она даёт нам понять, что мы справились с испытанием на «Превосходно», — веселится промокший до нитки Поттер. Он улыбается от уха до уха, вскидывает вверх кулак, издаёт нечто среднее между зубодробительным визгом вопиллера и победным кличем народа чероки, заливается хохотом, точно хлебнул «Настойки Невменяемости» за завтраком, и вдруг… пускается в дикий первобытный пляс! Струи дождя безжалостно хлещут моего любимого безумца, пока он нелепо машет руками и выкидывает уморительные коленца, так что одежда липнет к телу второй кожей, а волосы в кои-то веки послушно укладываются на буйной головушке. С очков течёт — да как он вообще видит в них хоть что-то? — Ну давай же, неженка, иди ко мне! Неужели Драко Малфой боится маленького безобидного дождичка?
— Ты прямо как твоя сопливая малышня, Поттер, — ворчу я, подставляя лицо под ледяные струи, — скачешь под дождём, будто тебе не девятнадцать, а одиннадцать. Бр-р, ну и холодина! Боюсь представить, как эта «милая птичка» даёт понять, что испытание пройдено на «Отвратительно» или «Тролль».
— Ну и брюзга же ты, Шрамоголовый! — Гарри наконец останавливается, тяжело дыша после своих диких скачек, осторожно отодвигает вбок мою намокшую чёлку, под которой теперь скрывается маленький красный шрам, по иронии судьбы тоже похожий на молнию, как и знаменитый поттеровский.
Несмотря на все старания умницы Авы, я обречён всю жизнь носить его на лбу, так как рана моя была отравлена Тёмной Магией Ворона-Пересмешника, едва не отправившего меня на тот свет. Гарри проводит по молнии кончиками пальцев, губами, затем рывком притискивает меня к себе, сжимает в объятиях так крепко, словно игрушечная буря, устроенная Птицей-Гром, вот-вот унесёт меня назад, на гору Роан.
Мы с ним так и стоим, словно два дурака — мокрые, как мыши, страстно целуясь под неутихающим магическим ливнем, а всего в каком-то десятке футов от Змеиного Дерева с его не на шутку расшалившейся Грозовой Птичкой, приветливо светит апрельское солнце, но разве нам есть до этого дело?