акт VIII, партия Аластора (1/2)
в ту злополучную ночь Аластор долго не мог заснуть: прислушиваясь к звукам, доносимым из гостиной, он чувствовал, как по коже расползается неприятный мороз — от нехватки, от сожаления, от подобия стыда. злоба царила в его душе, не раз он порывался выйти, стоило только уловить тихий скрежет — кажется, Люцифер по-прежнему лежал на полу, среди капель крови, там, где Аластор позволил себе оставить эту сломанную вещь.
”наигрался” — пытался переубедить себя он, пока щеки предательски пылали от румянца в напоминание о содеянном. раз наигрался, раз больше не интересно, так почему же полночи ворочался в постели, на этих грубых простынях? каждый раз замирал, когда звук из гостиной ложился неестественно и громко на его сознание. закрывал глаза и видел.. то, как полоска животного ужаса проплывала на дне голубых зрачков... то, как неаккуратно-красиво падали мягкие взъерошенные кудри на гладкий мраморный лоб... как пальцы дрожали, сминая ворот его рубашки... хватит!
Аластор вскочил с постели, и первым делом его пронзила жгучая безумная мысль: неприятно щипало место пореза; скользнув пальцами в карман, он с раздражением осознал, что складной нож остался лежать на полу — в том месте, где родилось нечто новое и незнакомое, от мелкого зернышка до самонадеянного ростка, пустило корни вглубь черной души. бездумно ощупывая собственную грудную клетку, Аластор будто хотел выкорчевать это странное чувство. если бы только пальцы могли это сделать, если бы только сознание ослепило это ощущение, забирая у него право на жизнь, та ночь прошла бы бесследным облаком мимо него. но, к сожалению...
это всё пустое. в этих мертвенных белых стенах дрожало липкое отчаяние, которое темной тенью скользило к ногам, а потом — всё выше и выше — пробиралось к глазам, размывая очертания холодной комнаты. то ли внезапно подкравшаяся температура, то ли временное помутнение рассудка — это всё заставляло нервно ворочаться, сминать под руками мягкую подушку и гневным дыханием нарушать неприятный зов тишины. ещё эти звуки, доносимые из гостиной... не выдержав гнета внешних раздражителей (со внутренними хоть как-то можно было сладить), Аластор откинул в сторону легкое одеяло и заперся на балконе.
эта попытка убежать от тяжелых мыслей была частью обыденного ритуала: каждую ночь, когда на небесном полотне чуть плотнее становилось лунное очертание, Аластор выползал из комнаты и останавливался посреди бетонной поверхности, позволяя осеннему холоду прикоснуться к коже. догадывался ли Люцифер о том, что в такие моменты он украдкой заглядывал в его стеклянную дверь? сам едва понимал, зачем ему это странное наблюдение за спящим надзирателем, которого с каждым часом всё сложнее было ненавидеть, но, словно вымуштрованный солдат, всегда стоял за стеной, вытянув шею, чтобы иметь эту возможность — видеть его расслабленный лик, веер длинных ресниц, подрагивающие во сне губы.
но после того, что случилось, Аластор не позволил себе вновь совершить излюбленный прием — не нырнул с головой в это пленительное наваждение, вовремя отпрянул, стоило только пальцам почувствовать, как вязнут они в этой пустоте, сковавшей их ржавой цепью. нечеловеческих усилий стоило покинуть Люцифера в момент, когда так жалобно он стал вопрошать об осуждении. ещё сложнее — не вернуться в эту затягивающую игру вновь. рассматривая бездушный серебристый шар, повисший посреди темно-серых облаков, Аластор вновь задумался о побеге.
”хаос эмоций — это верная погибель. интерес побуждает к жизни, чтобы внезапно напасть со спины и размолоть в труху всё то, что так манило своим озорным блеском. я... жадно хочу жить, но не хочу лишаться хоть чего-то, что позволяет мне сохранить самого себя. пока есть контроль, я стабилен, но как только я опускаю поводья, позволяя интересу захлестнуть меня с головой, я больше не чувствую самого себя цельным... мне противна подобная слабость”.
но ночь растворяет вновь пробудившуюся тревогу — она нанизывает на иглу страха, выпуская наружу липкие струйки крови. от нее в голове неизменно пульсирует команда ”бежать” — сломя голову, несмотря ни на что, забывая по пути о том, что так держало здесь.. на алтаре этой упоительной боли. проснувшись по утру, в холодном поту и со смятыми мыслями, Аластор думает о том, как заставить Люцифера отпустить его — без боя, желательно даже без разговора и взгляда. как пустить по его венам незримый импульс, рывком толкающий на совершение действия? внезапно, как рыхлый снег на голову, на него падает воспоминание: противный щелчок лезвия складного ножа, непозволительно громкий стук о деревянный паркет — и несколько капель рубиновой теплой жидкости со сбитым ритмом ниспадают вниз. и из всей симфонии воскреснувших звуков Аластор цепляется за удар ножа о поверхность пола: взять нож, вернуть его себе, быть готовым к ответному выпаду.
это холодное оружие — глупый инструмент в руках сомневающегося. Аластор полагается на него с невообразимым рвением, с громкой надеждой. наспех одевшись, как в лихорадочном припадке, он резко распахивает дверь и носком черного ботинка наступает на что-то металлическое, противно заскрипевшее под его ногами. взгляд покрасневших от недосыпа глаз быстро падает вниз, а там пылает игриво то, о чем размышляла его душа: инстинктивно руки тянутся к связке ключей, пальцы словно не верят в то, что предмет — не мираж, не выдумка. они вертят его, поворачивают в разные стороны, пока глаза придирчиво изучают каждую зазубрину, каждый гладкий бугорок. и кажется.. вот оно — желаемое в действительности, сложное в своей простоте решение, от которого ожидалось лишь облегчение, но, к сожалению...
— это всё пустое.
одними губами, не позволяя звуку вырваться наружу, проговаривает Аластор, пока за плечи его ощупывает необъяснимая печаль. неужели вот так просто? ни капли приложенной силы, ни сантиметра использованной манипуляции — расползается ядовитым пятном прикосновение к холодному металлу. за печалью понуро следует разочарование, а за ним — ярко вспыхивает злость. сжав ключи в кулаке, брюнет порывается нарушить мнимый покой Люцифера: как сильно в руках тлеет тяга к грубому прикосновению, а эти глаза, налитые усталостью... как требуют они взгляда, на дне которого проплывет осязаемый страх и такое... такое ненужное сожаление. связка металлических ключей до красных отметин врезается в кожу, и тогда кратковременная вспышка физического дискомфорта возвращает Аластора в тихую гавань самоконтроля.
совсем немного времени он тратит на то, чтобы привести комнату в давно знакомый ей порядок: с маниакальной аккуратностью заправляет просторную постель, сгребает в кучу свои скромные пожитки и прячет в потрепанный чемодан, а его — запирает в платяном шкафу. даже тело сомневается в необходимости забрать его с собой, будто уже знает наперед, что придется вернуться. но в то самое мгновение своих спешных сборов Аластор старается не думать об этом, он, в принципе, не хочет думать ни о чем из того, что представляет собой текущее положение вещей. намеренно вытесняет из мыслей любые яркие воспоминания, надрывный шепот своего надзирателя, дрожащей рукой стирает его имя, потому что знает: в нем — сила, печать, пятно. как при пожаре, Аластор оставляет при себе самое необходимое: документы, деньги и складной нож, который ждет его в гостиной.
половицы противно скрипят под его ногами, заставляя брюнета машинально замирать на месте и жмуриться. он намерен прыткой тенью проскочить эти квадратные метры и вырваться — туда, где шумят игривым звуком свобода, городской гам и человеческая жизнь. ведь именно там будет гораздо легче уровнять в себе любой оползень чувств, утихомирить наплыв необъяснимого импульса, который мелким огоньком пылает где-то внутри. желание прочувствовать это освобождение всем телом усиливается, стоит только бросить взгляд на одиноко лежащий нож — на нем уже вовсю пляшут солнечные лучики, заставляя источать блеск сродни тому, как сияет драгоценность. подняв его, Аластор отгоняет все мысли, кроме единственной: за дверью таится избавление.
звук его размеренной ходьбы сливается в ноктюрн, отбивается в висках молоточным стуком. начинает казаться, что вокруг него — ни души, ни тела, лишь тень ползет вперед, сливаясь с окружающим пространством, пока в груди медленно начинает расплескиваться черная пустота. стоит толкнуть массивную дверь, как шум дорог захлестывает его волной тревоги: дыхание распирает, и к шее тут же тянутся непослушные руки, словно хотят лишний раз убедиться, что иллюзорный поводок больше не стягивает кожу плотным кольцом. вокруг марширует внешняя безмятежность, ложась одинаковой маской на каждого проходящего мимо человека, и Аластор инстинктивно следует за толпой: лишь бы раствориться в ней, проникнуть пальцами в чужие заботы, если это поможет ему забыть о своих.
но сколько бы Аластор ни блуждал, надеясь на освобождение, дикий импульс, перетекающий вместе с горячей кровью по венам, не отступает от него ни на шаг: он старательно спутывает мысли и подводит их красными нитями к двум словам — ”уничтожь” и ”спаси”. сбегая из этих давящих на сознание стен квартиры, Аластор надеется уничтожить импульс и спасти тем самым и самого себя, и Люцифера, перед которым почему-то становится стыдно. а стыд ли это? непонятное ощущение дробит остатки самообладания, давит морально на всё хорошее, что оставалось в душе — нет даже сил улыбнуться. грузный и неприкаянный, бродит он меж липких старых построек, шагает по серым улицам вровень с остальными, пока сердце жалобно воет, мечется в грудной клетке. ему хочется освобождения... свободного танца души и мысли! но всё стягивает полупрозрачная пелена наваждения — иррационального, телесного, разрушающего.
как спасти себя и другого, кто восседает на троне чувств, с презрением и отрешенностью смотря сверху-вниз на незримое страдание? и почему до дрожи в теле Аластор вдруг хочет спасти и Люцифера? розовощекий, почти не улыбающийся, а если и проскользнет на губы забавная кривизна, то обязательно напомнит оскал, — разве этот человек хочет быть спасенным? Аластор останавливается напротив фонтана, где так громко и весело плещется холодная вода, и глупо смотрит на витиеватые узоры, налипшие на почерневший камень: красота формы — это издевательство над сутью. пока смотришь на эти узоры, внутри царствует лишь бесчеловечный холод. и тут пронзает вспышкой причиняющий боль образ: те глаза, голубые, как весеннее небо, — в них холод прожитых лет, мороз непередаваемых эмоций и задушенных слов. в мысли проникает этот странный лик, колючей веткой колеблется на ветру и раздражает внутреннюю слабость.
”спаси, пожалуйста... говорил ли он об этом хоть раз? просил ли? умолял ли меня? нет, он смотрел на меня, как на интересный экспонат в музее собственной бездушности. никогда не видел во мне человека, способного на жертву. достоин ли он жизни? как могу я сомневаться теперь, когда в моих руках остервенело пульсирует это наваждение? Люцифер ведь просил об обратном, пусть и не высказывал вслух... не убью его — проявлю слабость. убью его — пойду на поводу, буду слаб”.
импульс смеется затравленно и отчаянно в груди, заставляя Аластора заниматься самокопанием. пальцы медитативно поглаживают гладкую рукоять складного ножа, утопая в мягких сводах внутреннего кармана. он более не замечает мельтешение чужих жизней, проносящихся мимо него. внутренний голос пытается убедить его в двух оппозиционных вещах: Люцифер должен и не должен умереть — и как тут выбрать? куда шагнуть? вытряхивая этот зной мысли из головы, Аластор решает идти дальше, но заплывший от раздумий взгляд не замечает человека, идущего навстречу. они врезаются друг в друга, и лишь тогда возвращается трель окружающего шума. медленно подняв голову, брюнет замирает на месте: этот человек — не незнакомец.
— Аластор? добрый день.
— Адам?
полушепотом переспрашивает убийца, будто надеясь на то, что это видение, дымка, но мужчина протягивает мозолистую ладонь на встречу, натянуто улыбается и ждет хоть какой-то знакомой реакции. сцепившись в неприятное рукопожатие, Аластор возвращается на землю, все его мысли собираются в кучу и дают хоть как-то сконцентрироваться. но беспардонно изучающий взгляд и легкая полуулыбка на чужом лице вызывают в нем раздражение — за вторжение, за шлейф опасности, тянущийся за этим человеком. что-то может пойти не так... в этих круглых нахальных глазах таится огонек какого-то предостережения, и пока Аластор выглядит, как затравленный зверь, смотрит исподлобья, не скрывая своей агрессии, опасность Адама словно растет в геометрической прогрессии и толкает к действию.
— я несколько раз звонил вам. всё ли в порядке?
Аластор невольно ухмыляется: видно, что Адаму плевать и на него, и на Люцифера, — он преследует цель, изощренную и величественную в его глазах, а все те люди, которые участвуют в этом глупом спектакле, всего лишь пешки. разменная монета — это сравнение вгрызается в сознание, заставляя Аластора вновь замереть.
— разумеется.
— в таком случае, где Люцифер?
когда с губ Адама слетает это имя, он немного морщится от неприязни, и Аластор со всем удовольствием замечает эту деталь. ещё в штаб-квартире брюнет сделал вывод: между ними сквозит взаимная неприязнь, превращенная в желание насолить друг другу. и сейчас, встретившись с объектом общего эксперимента, какие мысли могут терзать Адама? думает ли он о том, что бездыханное тело Люцифера уже давно лежит в квартире, пока Аластор свободно перемещается по этим старым улицам? в таком случае.. что же он чувствует — страх за него или облегчение?
— по-моему, он — мой надзиратель, а не наоборот, Адам. если вы так соскучились по нему, можете заглянуть. Люцифер как раз не занят.
эти слова проговариваются с легкой издевкой, несмотря на то, что в Аласторе клокочет опасение: если Адам заподозрит что-то неладное, эксперимент прервется. и что же будет ждать тогда? от этой мысли тревога пульсирует в районе солнечного сплетения, собираясь в тугой колючий узел. Аластор неосознанно сгибается от неприятного физического ощущения, но всем своим видом старается не выдать собственного смятения.
— как-нибудь обязательно загляну. но не сегодня... ладно, Аластор, передавай мой пламенный привет Люциферу.
слова Адама звучат, словно удар судейского молота по деревянной поверхности стола: они оглашают приговор, который хочется оспорить, перекричать все доводы обвинения и выгрызть защиту на глазах у безвольных наблюдателей. похлопав брюнета по плечу, Адам исчезает также быстро, как и возник до этого перед затравленным взором. Аластор выдыхает от облегчения, но всем телом чувствует, как тикают в голове стрелки часов, передвигаясь по белоснежному циферблату. оставшись без собеседника, он вновь поддается оглушительному зову внутреннего импульса: ”уничтожь! уничтожь! уничтожь! пожалуйста...” — под аккомпанемент странного шепота Аластор ускоряет шаг, пальцами тянет локоны своих волосы, лишь бы физическая боль хоть на мгновение вернула ему контроль над сознанием, которое с каждым шагом становится всё более импульсивным.
”раз, два, три —
бежит охотник, ружье у груди.