13. Под ладонями старого Балина (2/2)

К желудку моему ухнул липкий холодок, и потроха зашевелились своей собственной жизнью. Азог Осквернитель. Одно лишь его имя вызвало приступ тошноты, клаустрофобии и ранее не веданного мне пылкого желания затолкать ему в горло его собственное сердце.

— Расскажи мне о нем, Балин. Всё, что знаешь, прошу, — лихорадочно вцепилась я гному в колено.

— О Троре? — воодушевился старик, пускаясь в урок гномьей истории. — О, Трор был великим королём, и он…

— Нет! — оборвала я. — Об Азоге, — сверкнули холодом мои глаза. — Об этой громадной бледной твари.

Балин мой больной интерес к орку оценил трагически.

— Эта гигантская тварь явилась с горы Гундабад. Он безжалостен, жесток сердцем, жаден до крови, до славы и коварен умом. Он не обычный орк и служит страшным силам.

Гундабад.

Что за сакральное место и перекрёсток всех путей, в котором Азог Осквернитель набил мне скорую стрелу.

— Азог поклялся истребить потомков Дурина. И первым делом, — повисли крупные слезы на его ресницах, — обезглавил Трора в битве за Азанулбизар, бросил отсеченную голову к ногам Торина. Траин, его отец, с горя тронулся умом.

Я неумело положила руку ему на плечо. Балин, раскрывал мне тайны отряда, иссекая себя по живому. Гном высморкался в платок как простуженный мамонт. — Траин пропал. В плену он или в могиле, Эру лишь знает. Мы лишились предводителя. А Торин — отца и деда. Поражение и смерть нависли над нами. И вот тогда Торин проявил себя, — с благодарностью уловил он Дубощита взглядом, — бросил вызов бледному орку, бился в одиночку, защищаясь дубовой ветвью как щитом. И отрубил Азогу левую руку.

Я устыдилась. Дубощит это не про твёрдый лоб, какое разочарование и крах моих домыслов. Мы с Балином почивали вдвоём на бревне под сенью леса, хвойные лапы изредка вздрагивали, роняя шишки. Наш крохотный, уютный пятачек скрывал нас от голых скал у реки, незванных ушей и гномьей суматохи вокруг.

— Азог Осквернитель понял в тот день, что потомков Дурина ему так просто не сломить. Торин сплотил нас. А ты знаешь непонаслышке, как трудно достучаться до гномов. Мы сгребли силы и отбросили орков назад. Враг пал, но ни пиршества, ни торжеств в ту ночь не свершилось, — его щеки осунулись, ужас задрожал на лице, губы зашевелились, считая погибших, перебирая их имена, Балин устал сушить слезы платком, и они просто лились вдосталь. Смотреть на плачущего старика стало невыносимо, и я, отбросив всякую субординацию, обняла его на грани удушья, пожалуйста, дедушка Балин, ты уже выплакал все глаза.

— Погибших не успевали ни хоронить, ни оплакивать, сплошь горы мёртвых, родных лиц и братская могила. Всякая мать знает, что страшна война, Джейн. Немногие из нас выжили. И тогда я подумал: «Вот тот, за кем я последую. Кого я готов назвать своим королём». Торин, сын Траина.

— Проклятые орки, проклятый дракон, проклятый Азог, — сжала я кулаки до месяцев на ладонях. — А с королем Трандуилом вы тоже враги?

— Он не враг, но и не друг. Трандуил не помог нам, хоть и мог. Не рискнул благополучием своего народа. Мы не просили войско и жертв. Лишь хлеба и крова. Но эльфы не пришли на подмогу ни тогда, ни после. Обездоленные гномы Эребора скитались по миру. Некогда великий народ угнетался. Торин тогда не чурался никакой работы, трудился в людских селения до кровавого пота, но он всегда помнил дымящуюся гору под луной и огонь, бушующий с небом наравне.

Я вперилась глазами в широкую спину Торина, будто снова познакомившись с ним. Тот бурно раздавал тумаков своим повздорившим племянникам. Воочию представила, сколько тягот скитания, безнадежия, ответа за жизни родичей, своего и чужого горя легло на его тогда ещё юные плечи. И плечи эти, наверное, ни раз надломились до крови. А ведь он даже не присел за время привала. Сам ловил рыбу, помогал нанизывать, подсобил Бильбо, раздувая костёр, перевязал Балину плечо, пока я куковала на бревне, покуривая трубку. Стыдно. Гном батрачил, не покладая рук.

— Он видел пылающие небеса, тела чад и матерей, сожжённые дотла. Он ничего не забыл, и он не простил, Джейн. Ни Азога, ни Смауга. Ни себя.

— Трандуил, видимо, тот ещё тысячелетний сухофрукт. Совсем подзасох мозгишками. Моя хата с краю, я не наливаю. Бледнорожий он упырь.

— Ты тоже не угодила Трандуилу, раз он разыскивает тебя. И все-таки откуда ты, Джейн, и как проникла, минуя стражу, в покои короля?

— Если я снова скажу тебе, что упала на него с потолка прямиком из своей собственной постели, ты ведь не поверишь? Не думаю, что Эдинбург и Шотландия тебе что-то говорят обо мне, Балин. На ваших картах они не значатся. И это тоже вопрос без ответа.

Мы немного помолчали, Балин ковырял веточкой палую листву, из-под неё засеменили многоногие букашки.

— Торин выкинул важную для тебя вещь, так?

— Важнее меня самой, — сбросила я с ноги обнаглевшего бурого муравья.

— Расскажи мне, дорогая, что у тебя на душе? Почему эта вещица так дорога тебе?

— Это мой последний маяк, моя вифлеемская звезда, мой маленький Эребор, Балин.

Я вымученно улыбнулась, и моё лицемерие и потуги храбриться разбились о тёплую искренность Балина. Я не обнаружила в его печальных глазах и тени осуждения, гном вдумчиво слушал меня, вникал в каждое слово, как могут лишь видавшее жизнь старики. И я охотно открылась ему.

— Восемь лет назад я очнулась в луже собственной крови на трассе 12-6 Эдинбурга близ замка Стирлинг. Первое, что увидела - мой беременный живот. Я обнимала его, защищая от чего-то, помнила — меня зовут Джейн, и я жду ребёнка. Мне несказанно повезло, что рядом проносящаяся машина не размазала мои внутренности по двойной сплошной. Меня подобрал один старик. Рональд. Представился моим крестным отцом. И я не считаю это простым совпадением. Ни документов, ни дома, ни родни, ни памяти, ни здоровья, ни денег и на сносях. У меня не было ничего. Огромный мир, в котором я осталась одна. Я и мой чудом выживший Шонни. У меня не было другого выхода, кроме как целиком ввериться Рональду. Но я не выбила из него и словечка разъяснений. Он — крестный отец, это все. Единственный, кому какими-то судьбами было дело до меня и моего ребенка.

Я замолчала, провожая ползущие в голубизне облака. Тогда стелилась ночь с полной луной и мириадами звёзд, белому свету которых плевать, светить ли на злых или добрых, мёртвых или живых, пресыщенных или страждущих. И я возненавидела их в тот час.

— Я ни раскопала о себе ничего. Ни одной буквы. Словно меня никогда и не существовало. Ни родословной, ни свидетельства о рождении. Дыра и пустота. Единственное, что осталось в память — кулон на шее. Кругляшик на золотой цепочке. Вызов прошлому. Ответ на жизненно важный вопрос. Кто я, откуда я и куда иду. И надпись на нем: отдай его нашему сыну на совершеннолетие.

Дальше я вещала с трудом. Слова карябали горло как наждак, слезы исповеди просились наружу, и руки холодели от пережитого.

— Когда Шону стукнуло пять, я заболела, — я словно вынесла себе смертный приговор без обжалования, — видения, голоса, кошмары, панические атаки, неконтролируемая агрессия, — едва ли удержалась, чтобы не разрыдаться как прорвавшаяся дамба, стыд, чувство невосполнимой утраты, потерянность разом толкнулись в душу и растерзали её.

— Вскоре Шоном заинтересовался один богатый и безнадёжно бездетный ублюдок. И даже Рональд со своими связями не мог ему помешать. Джордан Мак Хауэр подкупил судью, дело было инициировано им и проплачено до последней бумажки, я признана психически невменяемой. Опасной для общества и для Шона. Меня отправили на лечение, сына забрала опека. Позже — опекуном заделался Джордан.

Как просто в моем мире имущему деньги и власть человеку отнять сына у больной матери. С тех самых пор не было ни дня, чтобы сердце моё не обливалось кровью и презрением к себе.

— Мы с Рональдом добились обжалования. Но поскольку моё лечение ещё не окончено, сына я забрать не могу. Лишь вижусь с ним по выходным по решению суда. И Джордан, конечно, неустанно внушает ему, какое я чудовище. Уверена, если раскопаю свое прошлое, то эти видения… это… сумасшествие прекратится, исчезнет как тьма на заре. И Шон снова будет со мной. Я должна была отдать кулон сыну на совершеннолетие. А я… Потеряла его.

— Может, ты найдёшь ответы здесь, Джейн. Случайности не случайны, ведь так? — стиснул Балин мою похолодевшую руку. — Иди сюда, дочка, — похлопал себя по коленям, и я разрыдалась, как на похоронах, сломленная и прирученная его чуткой кротостью, с беспомощными всхлипами упала мёртвой птицей дедушке Балину на колено и проревела то до дыр. Я так давно не роняла и слезинки. Будь оно неладно, ваше гиблое Средиземье, что уже дважды вывернуло меня наизнанку.

— Поплачь, девочка моя, поплачь, — гладил старый гном меня по голове.

— Балин, у меня ничего нет. Ни прошлого, ни сына, ни ясного разума, а теперь я потеряла ещё и кулон. Я не существую. Я сплю. Торин прав насчёт меня, я пропащая, местная сумасшедшая! Может, и весь этот мир лишь горячая агония моего разума.

Я вздрогнула, заслышав, как хрустнула позади ветка, и тяжёлая поступь унесла подслушивающего прочь. Как же я отчаянно зауповала, что это не гребанный Дубощит. Ещё не хватало разреветься перед этим непроходимым комком гордости и предубеждений.

— Торин не так бессердечен, как кажется, не так суров, как тебе видится, — Балин словно прочёл мои мысли. — Если ты узнаешь его поближе, то полюбишь. Он честолюбив, но добр сердцем и так же горяч им как ты. Ты вернёшь свой маленький Эребор, Джейн, а с ним и себя. Но умоляю тебя сердечно, — небывало посерьезнел гном, серея лицом, утер мои горькие слезы, — к Азогу Осквернителю не суйся, найдёшь верную, бесславную смерть. Или нечто… Хуже смерти. Зачем ты так рьяно пытала меня об Азоге, дитя?

— Как бы чудовищно это не звучало, Балин, но Азог знает меня, а я знаю Азога. Вот только наше знакомство не отложилось в моей памяти. И я хочу его освежить. И если Азогу известны ответы на мои вопросы, я за ними приду. С мечом или без него.

— Силы Небесные, Джейн, даже не думай! В мире довольно мудрецов на твои вопрошания. Идём с нами к Гэндальфу, дорогая. Он поможет, я уверен.

Это я и планировала, пока не вмешался Азог. Я, наконец-то, прорыдалась, и Балин предложил мне насквозь просморканный платок.

— Спасибо, не утруждайся, — вежливо отказалась я.

— Эй, Балин, подсоби-ка, — аукнул Двалин, пробуя на вкус подкоптившуюся на огне щуку. — Не сырая, а?

— Горячее сырым не бывает, друг, — помахал тот гному, — идём, утри слезы, милая, впору тебе подкрепиться. И, Джейн, — встали мы с бревна, от аромата печеной рыбы уже сводило скулы. — Торин… Он сказал это в гневе. Он не считает тебя сумасшедшей или пропащей, поверь мне на слово. Я знаю его очень давно. Он мне как сын.

И все собрались вокруг пляшущего костра за общую рыбную трапезу.