5. Прыжок веры или как разнести винопогреб (1/2)

— Поднимайся, Джейни, нельзя лежать, — голос укутал меня как кашемировый плед, медовый, уветливый, но легший надгробием на душу. — Вставай, детка, я приготовил кофе и бутерброды, сегодня у Шона матч по футболу, ты помнишь?

Прочь из моего сознания, Рональд. Или вытравлю транквилизатором. Тебя здесь нет, как и старой доброй «Джейни». Есть только сумасшедшая Джейн с тараканами в голове, демонами в душе и откормленным хорем в коммуналке.

Эпично ты самоустранилась Джейн, зубодробительный рикошет эльфийской кармы. Трандуил точно проклял меня, чтоб ему с трона свалиться. Валяюсь пятками кверху вальтом с эльфийцем, благо, не скопытилась раньше времени. Мама, папа, вы, наверное, трижды перевернулись в могиле и даже воскресли, ужасаясь, с каким рвением ваша дочура вляпывается в гуано.

Слезы хлынули по щекам, цветастые круги запестрили перед глазами, и давящая резь в груди вырвала меня из омута снов.

— Сколько я была в отключке?! — подорвалась я, сбрасывая мускулистую тушу Элладира. — Час, день, два?

Судя по тому, как пласты сланцевой пыли деятельно клубились вокруг, половину минуты. Переборщила ты со взрывом, Джейн! Кто-то из остроухих телепортировал тротил обратно к источнику. Добро ведь всегда возвращается. Помню перед тьмой: вспышка, чиркнувшая по щеке стрела и осуждающий взгляд Элладира.

Элладир! Случайная жертва тротила и моего слабоумия. Запоздалый взрыв щелкнул нас зубами друг с другом как ложками и вмял в стену. Джейн, Джейн, Джейн! Ты грохнула лихолесского мужика, преступление против Толкиена, Джексона и человечности. Осталось ждать, пока толкиенисты всего мира сожгут меня на костре во имя экзекуции. Если же здесь есть всемогущий Илуватар, видит Вильбранд, он меня покарает.

— Жив-живехонек, — прощупала я пульс на горле, и от сердца отлегло: сбивчивый, просаживается, но постоянный. Продрала его наипрекрасные глаза: белки заволочены алым, из носа ползёт кровь. Хреново для эльфа, но не летально. Баротравма лица и околоносовых пазух. Зря ты попёр на рожон, Элладир.

Я перекатила эльфа на бок, не хватало ещё, чтобы этот дикий лесной годзилла, чего доброго, ублевался вусмерть. После баротравмы рвёт безбожно и подчистую до выверта кишок.

— Прости, брат, но ты наставил на меня лук, а мне подыхать некспеху, много делов ещё обделывать нужно.

Я оценила обстановку.

Тауриель: вне зоны видимости, возможно, отбросило в пролеты. Отряд из десятка стражников: двое ходят по стенке, дизориентированы. Ещё троих накрыло осыпью, уже выбираются наружу. Двое в помятых шлемах разгребают завал, под ним ещё один, судя по возгласам, не в консистенции пюре. Самого тщедушного оглушило, окосел подле гротов, обнимается с решетками. Оставшиеся расползаются как слепые котята.

Не то, чтобы мне есть, чем гордиться, но… Выкусите, остроухие! Это вам не стрелами пуляться из-под папоротников, притворяясь травой. Это тротил, детка! И ему совершенно плевать на благородство крови, стрелы и меч.

А вот моя битая шкура видала лучшие времена, штаны дышат на ладан, бесстыдно выглядывает бедро и мягкое место. Щека кровит, колено рассечено мясом навыпуск.

Я хищнически оглядела Элладира. К прочему членовредительству и списку моих грехов добавятся кража обносок и злостный нудизм. Ничего личного, дружище, но сверкать бабкиными панталонами на растянутой резинке даже для Джейн за гранью морали, не хватало ещё расхаживать как заправская куртизанка перед несносным Торином.

Я чертыхалась, выкручивая закомуристую бляжку у него на ремне, пояс верности или вроде того? И только на половине спущенных штанов поймала на себе ошарашенный взгляд эльфа, полный немого упрека и громкого «какого хрена?!».

— Какого… Моргота… ты… творишь? — несвязно промычал Элладир. Быстро протрезвел, однозначно, этот тип воробей стрелянный, но тело не проведёшь, до сих пор под действием травмы, обездвиженный, заторможен.

— Мне нужна твоя одежда, сапоги и мотоцикл, ой, то есть, олень или что там у вас на выпасе, — всегда мечтала почувствовать себя терминатором. — Раздеваю тебя, слепой что ли, сейчас насиловать буду, — стащила я с несчастного казённое добро. — Особо изощренно, тебе понравится, — и озабоченно облизнулась, злорадно наблюдая, как закатываются от ужаса его лучистые глаза. А что? Да, я подорвала эльфа, грозила домогательством и обнесла до нитки. Папа бы мной не гордился, но остроухий едва не напорол меня на стрелу, пусть прочувствует.

Элладир гневно раздул ноздри, поджал выдающийся подбородок и заерзал как червяк. Как мятежный, не покорный червяк. Учитывая, что из носа у меня маниакально прудило, могу только догадываться, какие лютые картины он себе напредставлял.

— Закатай губу, салага, размечтался, — выкрутила я сапог, и другой, и принялась за гамбезон.

— Ты не… Тауриель…

Ой, да, ладно. Ночью меня пытались убедить, что я потомственная Тауриель в седьмом поколении всеми волями и неволями, а сейчас и гномы, и эльфы уверяют, что, оказывается, ни разу не Тауриель и даже в ноги ей упасть не гожусь. Определитесь там уже, а то у меня раздвоение личности начинается.

— Лясы точить не советую, тебя ранило, не критично, но пока лучше помалкивать, чтобы кровь глазами не пошла.

—Ты… служишь…тьме… — ожег эльф меня колючей ненавистью. С его налитыми кровью глазами смотрелось особенно жутко.

— В свободное от отдыха время, а так обычно гномов крышую. Тише будь, не то в рабство продам.

Элладир послал меня на эльфийском, шаря невпопад по земле в поисках кинжала. А он мне нравится, он не терпила.

— Отвернулся, — сорвала я с себя лохмотья пижамы и натянула его штаны, следом же тунику, гамбезон, сапоги, не побрезговала и наручами.

На моем мешке костей смотрелось ущербно, как глиста в скафандре. Элладир могуч и ввысь, и вширь, а я уже сутки не жравши и крошки. А вот сапоги из кожи неведомой зверюги сели как родные. Чудная у эльфов экипировка, надо сказать. У стражников я не могла не заметить зеркально чистые доспехи, где отчётливо просматривался каждый вычеканный узор листика, острые как вымпелы шлемы и кольчугу, блестящую как сапфиры моей прабабки. А вот Элладир и Элрос из ночного караула облачились скромнее. Штаны, наручи, наплечники из толстой выделанной кожи, гамбезон из небеленого льна. Идеально, чтобы скакать по лесным веткам как дикий макак. В моем мире за такое экодобро отстегнуть можно четыре зарплаты. Хороша пожива.

— Портки себе оставь. А то ещё кренделей накидаешь на радостях. И не надо так смотреть, — развела я руками, невозмутимо защелкнула краденный ремень. — Ни одна эльфийка не срывала с тебя шмот с таким нетерпением, будь благодарен. Тебе даже идет, — откланялась, бросая его на поклев собратьям почти нагишом. — Уматная бицуха, кстати, — и присвоила кинжал, до которого эльф отчаянно тянулся, сунула себе за пояс. Лук он в руки не возьмёт ещё как минимум дней пять.

— Мерзкое… отродье тьмы… ты ответишь за это… — приподнялся Элладир, и я отвесила ему пару-тройку лещей, чтоб не наябедничал, крамольник контуженный. — Не уйдешь… — вцепился тот мне в штанину мёртвой хваткой.

— Да сгинь ты уже, — яро забила я ногой, выплясывая пасодопль, преступно оттоптала эльфу косицы.

И вдруг мы замерли, чутко прислушиваясь. Что-то рокотало сверху, многообещающе прицокивая. Мы с Элладиром тревожно переглянулись, и тот наконец отрёкся от своих кровных штанов. Покатился один камешек, тюкнул меня в макушку, следом же второй…

— Скала поет, — ошеломил эльф. — Сейчас будет обвал!

Мы воззрились наверх. Тротил меня разрази! На соплях ваши эльфийские нары держаться. Утесовидный выступ над головой глухо хрупнул, пошёл трещинами как яичная скорлупка, ливнем посыпалось крошево, и внушительный отколок с раскатами грохота неумолимо пополз вниз.

— Держись за плечо, — буркнула я эльфу, закидывая его руку себе на шею.

Громадная каменная махина сорвалась с уступка и как мёртвое, убитое чудище полетела вниз, кроя нас обоих предсмертной тенью.

— Как не стыдно эльфу быть таким тяжёлым, — употела я, утаскивая эльфа в сторону, и мы завалились наземь, спасенные от размазывания в лепешку буквально в дюйме от смерти.