Личная панацея (1/2)

Коллективным мнением — в которое не входило моё — было принято решение снова отправить меня к Чонгуку. Я не то что бы сильно сопротивлялся этому, просто чувствовал себя самым настоящим нахлебником, уже даже не содержанкой, но мне пригрозили все старшие разом тем, что за такие слова я могу получить в лоб, Чонгук и вовсе сказал, что скоро будет считать это за личное оскорбление. Блин…

Сколько бы он ни говорил, что я не должен чего-то именно заслуживать, я каждый раз киваю и всё равно жру себя изнутри, стоит ему что-то для меня сделать. Чонгук это видит всё то время, что я живу у него, но уже молчит — понимает, что пока я сам не приду к нужной мысли, убеждать меня в ней — пустая трата сил и времени. Не сказать, что мне жаль его в этом отношении, но я чисто по-человечески ему сочувствую за то, что ему достался такой партнёр, как я. Зато со мной не соскучишься.

— Снова не спишь, — сонно раздаётся сзади.

Чонгук подкрался незаметно, прижался со спины, сцепив руки у меня на животе, губами замерев на макушке. Сейчас очень поздно, часа два ночи, наверное, но мне сон не идёт и не идёт. Как бы я ни пытался закрыть глаза и забыться в сладкой дремоте, мысли навязчивым роем крутились в голове и не давали покоя. Сколько бы ни менял позу, ни считал овец, баранов и других их сородичей, — не получалось уснуть всё равно, поэтому было решено не портить хотя бы чужой сон. Выбравшись из постели, я спустился на первый этаж и поставил себе чайник, а сейчас уже пил не первую кружку ароматно заваренных трав.

— Почему «снова»? — спрашиваю.

— Потому что ты не спал и вчера, и позавчера, — хрипло.

— Позавчера я спал, — возражаю ему, отпивая из кружки.

— Я не поверю, что ты проснулся до моего будильника, потому что рано лёг, — уже успел узнать, что я любитель поспать вне зависимости от времени и места. — Ты просто не ложился, — последнее слово произнеся по слогам. Я ничего не отвечаю, снова чуть отпивая. — Может, выпьешь что-нибудь?

— Чтобы уснуть? — уточняю. Мне в ответ угукают тихо, даже сначала кажется, что Чонгук так и заснёт, стоя прямо здесь. Вот надо было ему подниматься из-за меня… — Пью вот, видишь? — приподнимаю кружку для убедительности. — Даже мёд откопал — от сладкого же должно хотеться спать.

Чонгук усмехается мне в макушку.

— Не то пьёшь.

— А? — я поворачиваю голову в сторону, чувствуя, как меня отпускают, а потом отходят к рабочему столу передо мной в район «кабинета». Чонгук садится перед ним на корточки, прохрустев суставами, и, открыв один из нижних ящиков стола, достаёт оттуда бутылку с чем-то крепким. — Я думал, ты сначала снотворное хотя бы ради приличия предложишь…

— Это пьётся приятней каких-то лекарств, — ухмыльнувшись и стрельнув в меня игривым взором чёрных глаз.

— Если мама узнает, что ты спаиваешь меня, то больше не пустит сюда, — говорю с улыбкой и озорным огоньком в глазах, подперев щёку кулаком, и наблюдаю за тем, как из кухонного шкафа достаются два низких стакана.

— Тебе никто много и не даст, — поднимает брови Чон, взглянув мельком на меня, а потом отвернувшись вновь, чтобы открыть холодильник и достать что-то, чем можно будет закусить. — Я предложил выпить, — на стол приземляется пиалка с клубникой, которая теперь всегда есть здесь в наличии, а Чонгук улыбается, смотря на меня довольно говорящим взглядом, — а не напиться.

— Эх, жаль, — наиграно расстраиваюсь. — Много упускаешь, я интересный собеседник, когда выпью.

— Ты и когда не пьёшь очень интересный собеседник, — разливая нам обоим коньяк, а потом предлагая: — Раз уж на то пошло, пойдём на диван, там удобней.

— Кружку только помою, — соглашаюсь и в один большой глоток допиваю свой чай, чтобы исполнить сказанное и, взяв клубнику и ещё виноград из холодильника, пойти присоединиться к Чонгуку. Думаю, на простое «пригубить для сна» наши посиделки не потянут, поэтому, на всякий случай, взял немного больше еды. Сам Чонгук уже чуть приободрился и ждал меня на диване.

Когда мы оба испиваем из стаканов, он тут же спрашивает, прежде чем отправить подцепленную клубнику в рот:

— Ну как?

— Я пил коньяк только один раз, мне особо не с чем сравнивать, — рассматриваю янтарную жидкость на дне. — Но это неплохо, я думал будет хуже.

Стоит мне отставить стакан на столик, взять несколько виноградин в ладонь, чтобы не тянуться раз за разом, и снова привалиться плечом к спинке дивана, Чонгук заводит разговор.

— У меня в голове отложились твои слова о том, что ты себя боишься. Что заставляет тебя это делать?

— Мысли, — пожимаю плечами, опустив глаза на виноградины в руке. — Из-за того, что они разные, всё смешивается, и в итоге получается что-то, что меня пугает. Конкретно сейчас всё начало формироваться в какую-то ненависть к себе и обвинение в том, что я виноват, что мы с Сумин перестали общаться.

— Да, я заметил, — кивает Чонгук.

— И из-за этого я чувствую себя каким-то… проблемным для всех.

— А что в твоём понимании твоя «проблемность»? — непонятливо сведя брови у переносицы.

— Для тебя — что ты решаешь мои проблемы, для родителей — что заставляю их волноваться из-за своих надуманных загонов, для Сумин — что не мог ей быть хорошим другом. И меня подкосило как раз таки то, что ко мне пришло осознание, что другие люди нервничают и страдают по моей вине. Я, видимо, думал, что всё достаётся мне и случается так хорошо по умолчанию, что так и должно быть. Это выглядит, будто мне все должны, но это совсем не так. Я слишком много о себе думаю, раз считаю, что все должны под меня подстраиваться.

И всё же, как бы я не увиливал, а всё равно продолжаю делиться с Чонгуком тем, что меня беспокоит, не переставая при этом чувствовать противную тяжесть вины в груди.

Он молчит секунд пять, без эмоций уставившись куда-то в пол под столом, а потом кивает подбородком мне на стакан, призывая снова выпить с ним.

— Знаешь, раньше меня всегда поражали и восхищали люди, которые могли сами справляться со своими проблемами и при этом выглядели абсолютно спокойными, довольными жизнью, осознанными личностями, — говорит Чон, отрывая виноградину с кисточки и начиная перебирать её в ладони. — Будучи маленьким, я, как и полагается детям, смотрел на всё полными интереса глазами. Огромный мир, взрослые, на которых хотелось равняться, столько красок в жизни и возможностей. А потом всё вокруг начинает медленно выцветать, — и даже голос стал будто тяжелее. — Лица прохожих уже не всегда предстают яркими и улыбчивыми, настроение стало зависеть от внешних факторов, а не от твоего собственного настроя на день. И я тоже начал выцветать. Это случилось, когда моему отцу поставили диагноз. Я понимал, что ничего не могу сделать и хоть как-то помочь, от этого мне было ужасно тяжело. Он угасал у меня на глазах с каждым днём больше и больше, но делал всё, чтобы помочь мне закончить обучение. Потом его не стало, а у меня появились первые проблемы, с которыми приходилось учиться справляться самому. Может, что-то из того времени и пошло мне на пользу; может, взрастило стержень, которого у меня, честно, никогда не было; а может, сделало только хуже, потому что приучило огораживать других от того, что — как я думаю — должен решить сам. Но знаешь, Тэхён, я бы отдал многое из того, что сейчас имею, чтобы мне тогда кто-то помог хотя бы одним советом, — подняв на меня глаза. В них видна боль, словно пережитое тогда находит отражение в его зеницах сейчас. Мне становится не по себе. — У меня тогда просто не было возможности обратиться к кому-то за помощью, поэтому я привык всё делать сам и скрывать от других то, что мне бывает тяжело. Но у тебя она есть. Не думай, что мне или твоим родителям это в тягость, нас это не напрягает никоим образом. Раз уж на то пошло, то все себя чувствуют спокойней, когда лично убеждаются в том, что человеку помогла их поддержка или совет. Прозвучит очень романтично, жаль, конечно, что на деле всё не так красиво, как на словах, но когда тебе плохо, плохо и мне тоже. Почему? Потому что я знаю, что могу помочь, но ты этого не даёшь сделать, делая тем самым хуже и себе, и мне.

Он заканчивает свой монолог, а я затихаю, не чувствуя себя в своём теле, словно душа покинула его. От стыда. Мне снова стыдно за себя и за то, что я такой глупый. Я спешу спрятать свой позорный взор в подобранных под себя ногах.

— Помнишь, мы с тобой как-то раз говорили о погрешностях, которые могут быть во всём?

— Ну, — возвращаю внимание и взгляд к нему.

— В наших отношениях тоже есть погрешность, — я тут же вздрагиваю, напрягшись всем телом. — Но не в них самих, а больше в ожиданиях, — конкретизирует Чонгук, но…

— Лучше ситуацию это не сделало, — чувствую, как сердце начало тревожно стучать в груди.

Чонгук зависает и, моргнув пару раз, всё же переспрашивает:

— Что? Не понял.

А я чувствую себя ещё более неловко, мечтая сейчас же сжаться и прижать к себе колени, но вместо этого только застываю с немного открытым ртом, не находя слов, чтобы сказать. Только вот Чонгук всегда отличался тем, что умел наблюдать и анализировать.

— Не в ожиданиях, в которых пришлось разочароваться, — почти по слогам проговаривает, уловив, из-за чего меня вдруг переклинило. Я сижу, нем как рыба, и в какой-то момент кажется, что даже не дышу. — Но кто-то, походу, увидел другую погрешность и не сказал, да? — Чонгук вешает голову на кулак, оперевшись локтем о спинку дивана, ухватившись за что-то интересное для себя.

— Это уже только мои заёбы, — вздыхаю хмуро, отвернув голову в сторону и зацепившись взглядом за плазму на стене.

— Угу, — боковым зрением вижу, как тёмные брови летят вверх после ироничного мычания, в конце которого слышится заглушенный смешок. — Что ещё входит в категорию твоих заёбов, касающихся наших отношений? — с интересом, но немного насмешливо.

— Ты сейчас издеваешься надо мной? — поворачиваюсь к нему.

— Нет, мне просто смешно, извини, — Чонгук последний раз позволяет себе пустить смешинку, а потом серьёзничает и говорит спокойней, объясняя причину своего смеха. — Не могут личные заёбы появиться из ниоткуда, всему должна быть своя причина. Что-то же стало отправной точкой того, что ты что-то мог надумать.

— Вот именно, Чонгук, надумать. Я надумал себе причины, из-за которых мы могли бы расстаться.

— Что сподвигло тебя вообще начать размышлять в этом направлении?

— Мой топографический дебилизм, — не хочу отвечать от слова совсем и растираю виски, поднеся ладонь к лицу.

— Тэхён, — но Чонгук непреклонен.

— Твои слова во время телефонного разговора, когда я болел в Швейцарии, — сдаюсь, потому что не хочу начинать с ним ругаться.

— Какие слова? — на лице Чонгука отражается всё больше непонимания. — О твоём поступлении?

— О том, что мы можем расстаться.

— Я не… — начинает, но обрывает себя, видимо, что-то припоминая, а пока он думает, я решаю высказаться в свою защиту заранее.

— Я понимаю, что это было сказано не с подтекстом того, что мы обязательно расстанемся, и ты не давал никаких поводов для того, чтобы я так думал, но в то же время нет никаких гарантий, что наши отношения долго протянут. Короче, да — я себя сам накрутил на пустом месте.

— И не сказал.

— А что я мог сказать? Я боялся, что одно лишнее слово, шаг влево, шаг вправо — расставание.

— Тэхё-ё-ён, — тянет обречённо, упав головой на спинку дивана.

— Что-о-о? — передразниваю его, пытаясь хоть как-то спасти себя от неловкости.

— Я ни в коем случае не имел в виду, что это сто процентов рано или поздно случится, даже не было мысли, что эти слова были подготовительными к как раз таки расставанию. Но ты, преисполненный сомнением, зацепился за них и обкатывал до тех пор, пока не пришёл к тому, что в ближайшее время мы можем всё закончить, если ты дашь мне знать, что понял всё именно так?

— Да, — киваю.

Чонгук тяжело вздыхает.

— Выпей ещё, — указав на стакан пальцем.

Я смеюсь, но от предложения не отказываюсь.

— Ты планируешь таким образом разговорить меня?

— Оказывается, очень действенный способ, — кивает Чонгук и стукается своим стаканом о мой, прежде чем мы оба отпиваем. — Та-а-ак, — тянет, подхватив клубнику, — что ещё нарушает твой покой? Или мне нужно ещё немного тебя помариновать, чтобы ты сознался сразу? — меня это смешит, но я молчу, не отвечаю, и Чонгук расценивает это по-своему. — Значит, придётся угадать, — и садится в позу победителя, смотря уверенно мне в глаза настолько, что я понимаю — он сразу попадёт в яблочко. — Сумин, — потому что она — горячая тема для обсуждений.

— Не волнуйся, здесь всё намного проще, чем в наших отношениях, — кажется, сейчас мои смешки становятся нервными. — Думаю, ты уже понял, что мы поругались, — он кивает в подтверждение моих слов. — Такое и раньше случалось, конечно, но сейчас появилось чувство, будто этот раз был крайним.

— Тебя волнует, что вы больше не общаетесь?

— Меня волнует, что я в этом виноват, — исправляю его и по лицу вижу, что нужно накинуть немного контекста. — Если расписать коротко, то ей не хватало времени, которое мы с ней проводим, и она начала приплетать тебя, мол, с тобой я чуть ли не каждый день. Мы тогда много чего друг другу сказали, но последнее слово всё равно было за мной. Я мало того, что надавил на больную мозоль, напомнив про Убина, так ещё и добил тем, что сделал то, что сделал — ушёл, когда предоставили выбор.

— Предоставили выбор? — хмурится.

— Ты или она.

На самом деле у меня было время переварить всё на более свежую голову. Те несколько дней, что я живу у Чонгука, стали как раз тем моментом, когда она работала нормально, не в состоянии прострации и депрессивного периода. Я действительно не спал накануне, но лишь потому, что задумался о том, что я чувствую не к себе касательно этой ситуации, а к Сумин. К себе я чувствовал многое: отвращение, гнев, ненависть, жалость, стыд и желание потеряться в мире. А потом я понял, что преобладало среди всей помеси эмоций и переплюнуло их всех — обида.

Я никогда бы не подумал, что мы поругаемся из-за парня. После всего, что было, Сумин перечеркнула красной линией одно ёмкое слово, на котором держались наши взаимоотношения. До сих пор не могу понять, зачем это надо было делать? Рано или поздно она бы нашла себе парня, и всё было бы точно так же, как когда у неё были отношения с Убином — мы оба заняты любимыми людьми, уделяем друг другу немного меньше времени, но нас это устраивает. Обидно, что столько лет дружбы были выброшены так просто из-за тупой ревности и недостатка внимания. Может, она ещё остепенится и напишет, и всё будет как раньше. А может, так и останется.

— Она перебросила на тебя ответственность за вашу ссору этим поступком, но он не сделал виноватым только тебя, — спустя некоторое время молчания сказал Чонгук. — Почему ты думаешь, что виноват? Потому что пришлось сделать выбор или что не пошёл на компромисс и…

— Потому что я оскорбил её, выставив неинтересной и пустой, — продолжил я за него, вертя браслет с латинской J на запястье, невольно поднимаю взгляд на руки Чонгука — на одной из них такой же с первой буквой моего имени. — Дело даже не столько в выборе, сколько в том, что я мог обидеть её… Всем. Не самый лучший поступок в моей биографии.

— Да, — соглашается Чон, — но было бы хуже, если бы ты не признавал это и думал, что сделал всё правильно. То, что ты задумался над этим и тебе стало совестно — уже говорит о том, что ты не плохой человек, коим окрестил себя. На эмоциях люди могут много всего наговорить друг другу, и не у каждого найдётся смелость извиниться первым.

— Уж чего, а извиняться первым я точно не буду, — бурчу. — Не в этот раз.

Мне кажется, что меня оскорбили больше, чем я. Обозвали меня меркантильным, моего партнёра ходячим кошельком, я разве должен терпеть это? Нет, не буду. Если она сказала такое раз — скажет и второй, а я себе трепать нервы больше не хочу. У всего должны быть свои границы, я их почему-то знал и соблюдал, а Сумин посчитала это десятым делом. Вот и пусть извиняется первой, если вдруг захочет возобновить общение.

Я с трудом сглатываю накопившуюся слюну, уставившись в свои руки, а потом закрепляю взгляд за Чонгуком, который наливает нам ещё.

— Ты меня спаиваешь, а мне больше нечего скрывать, — говорю на всякий случай, чувствуя уже, как заметно дало в голову.

— Немного осталось, — взглянув на бутылку в руке, говорит Чон. — Давай допьём. С тобой комфортно проводить время, пить посреди ночи — тоже, — что ж, меня это радует и вызывает улыбку на лице. — Не волнуйся, всё будет нормально, ещё будет у тебя подружка, как Сумин, — говорит, взяв мою ладошку, упавшую на обивку дивана, в свою и нежно огладив большим пальцем её тыльную сторону. Вызывает приятный трепет в груди.

Хочется верить, что так оно и будет.

Этой ночью мы решаем оторваться по полной. Спустя время, пока я рассказывал, какое крутое мероприятие прозевал, когда отсиживался дома, Чонгук успел сбегать за телефоном и сейчас что-то сосредоточенно в нём делал, кивая и говоря, что слушает меня. И ведь действительно слушал и поддерживал беседу, спрашивая что-то или, наоборот, дополняя мой рассказ информацией, которую знает сам, вызывая новые вопросы уже у меня. А потом я слышу звук включения какого-то прибора и поворачиваю голову в направлении телевизора, куда поднял свои глаза и Чонгук. Под плазмой стояла довольно дорогая музыкальная установка — две большие колонки, сабвуфер и усилитель звука, которые вдруг начали светиться неоновыми цветами в обрамлении.

— Почти четыре часа утра, — напоминаю, что уже поздновато для подобных развлечений, взглянув на настенные часы.

— И что? — но его это, кажется, не волнует. — Один раз можно. У меня выходной — имею право, — сегодня же уже понедельник, точно. — Тем более мы не будем дуреть, а если и будем, то чуть-чуть.

— Ого, — присвистываю, усмехнувшись и уже слабо что-то соображая. За полтора часа коньяк улетел слишком быстро, а вот накрывало от него постепенно и хорошо.

— Что я, зря покупал это пять лет назад?

— И ни разу не пользовался? — удивляюсь.

— По мне скажешь, что я не включал их? — поворачивается на меня Чон. — Я ведь и обидеться могу, — усмехается, дёрнув головой. — Когда приходил Хосок, ни один вечер не обходился без музыки. Уж очень он любит танцевать, когда выпьет. Когда трезвый — тоже любит…

— У тебя склад алкоголя в «кабинете» только для прихода Хосока? — подперев щёку ладонью, слежу за тем, как дорогой моему сердцу мужчина выбирает, какую песню включить первой. Интересно, что он слушает? В машине зачастую играло либо радио, либо моя музыка. Что предпочитает Чонгук для меня загадка.

— Не хочешь что-нибудь своё включить?

— Нет, мне очень интересно узнать, что ты слушаешь.

— Здесь почти всё — музыка, которую скачивал Хосок. За мою соседи точно головы нам открутят, — ухмыляется.

— Почему? — искренне интересуюсь и специально двигаюсь ближе, приваливаясь к его плечу, чтобы пропалить для себя музыку.

— Рок на колонках в четыре утра они точно не будут слушать.

— Да ладно, — поворачиваюсь на него в неподдельном шоке. — Рок? Нужно как-то вымещать злость из-за плохо работающих сотрудников или что-то в этом духе, да?

— Тогда я бы слушал фонк.

— А ты не слушаешь?

— Слушаю, — улыбается и почти смеётся, а я — уже. — Мне вообще не принципиально, что слушать, но личное предпочтение всё же отдаю року, — а потом решает дополнить: — А ты — Лане Дель Рей, — мою отдельную любовь к ней он тоже успел просечь за почти полгода отношений.

— Включи просто что-нибудь, — предлагаю, когда Чонгук всё листает и листает и не может выбрать что-то одно, — пусть на фоне играет. О, — вижу знакомую песню, но не помню, какая это именно, — что это? — нажимаю на неё и с первых нот понимаю, даже не понимаю — осознаю. Это была «all i need — within temptation». — Уа-а-а-а, — тяну шокировано, закрыв ладошкой рот.

— Что? — поворачивается Чонгук ко мне.

— Когда-то давно мы с Сумин смотрели сериал, там была сцена под эту песню. Она потрясающая, — я завороженно слежу за тем, как Чон делает звук погромче, удостоверившись, что песню можно слушать так.

— Сцена или песня? — усмехается он.

— Песня, — улыбаюсь и не могу поверить, что это действительно она. — Я раньше наизусть лирику знал, обалдеть… так давно не слушал её.

— Добро пожаловать в мой мир, — отложив телефон, Чонгук берёт стакан, стукается со мной последний раз, и мы, наконец, допиваем алкоголь. — Хосок под неё повёл в центр толпы меня на выпускном, чтобы медляк танцевать, — вспоминает, смеясь. — Шутник хренов. Представляешь себе картину? Огромный спортзал, полный школьников, танцующих трогательный медленный танец, и мы с Хосоком, как два отбитых, танцуем слишком экспрессивно, выкрикивая слова песни, — я смеюсь, прекрасно представив себе такую картину. Выглядит немного дико, конечно, да и юного Чонгука мне вообразить трудно, но сама ситуация смешная.

На втором припеве я не сдерживаюсь и начинаю немного подпевать словам песни, с позволения Чонгука просматривая его плейлист, всё ещё прижавшись к нему, уже положив тяжёлую голову на его плечо. Пиалки с ягодами перемещаются со стола на чужие колени, чтобы нам обоим было удобно брать их и никуда не вставать. Но это происходит чуть позже, когда меня вдруг поднимают на ноги, потянув за руки и выведя в зону, которую кто-то вообразил танцполом, и закидывают их себе на плечи, а мою талию окольцовывают объятиями, чтобы начать медленно покачиваться в такт музыке. Я тут же краснею смущённо, но не прячусь, вместо этого продолжаю тихо проговаривать слова песни, смотря в улыбчивое лицо напротив, где влюблённый взгляд покоряет меня с каждой секундой всё больше.

Это ощущается так по-особенному: то, что мы после задушевных разговоров, оба в домашней мешковатой одежде, разморённые алкоголем и опьянённые чувствами, танцуем медленный танец посреди ночи, невзирая на соседей. Это очень романтично и настолько тепло и по-уютному приятно, что улыбку стереть с лица не получается.

Я так пропал в этом человеке…

Под влиянием момента я подаюсь вперёд и накрываю мягкие губы своими, стараясь передать все испытываемые чувства именно так, через поцелуй. Пусть ощутит всё то, что чувствую я: топящую нежность, окрыляющую лёгкость, любовь, любовь, любовь! В таких, не покрытых пеленой похоти поцелуях кроется то самое чувство, которое до бабочек в животе; до ватных ног и подрагивающих трепетно ресниц; до щемящей рёбра заботы и песни, слова которой готов почти кричать вместе с ним в один голос, отдавшись настроению лирики; до тихого шёпота, произнесённого сокровенно прямо в губы, когда чужой большой палец невесомо оглаживает щёку, наслаждаясь её мягкостью; до того самого тихого признания, идущего от сердца, что задержится между двумя телами и останется там навсегда, в сохранности скреплённых друг с другом душ.

За ещё несколькими песнями не замечаю, как тело окончательно ослабевает не только у меня, но и у Чонгука. Мы так и ложимся в гостиной: он — вдоль дивана, а я рядом, обняв его и чувствуя слабую хватку на талии. Музыка утихла, за окном всё ещё темно.

— Я люблю тебя, — говорю уже на грани от того, чтобы уснуть, чувствуя себя невероятно спокойно и умиротворённо. Чонгук прижимается губами к моему лбу и отвечает:

— Я тебя тоже, — и пусть весь мир подождёт.

***

drugs — upsahl

В день выпускного мы с Чонгуком едем ко мне домой, чтобы подготовить меня к торжественной части. И школьная форма, и другие нужные мне вещи были именно там. Мама позвонила, сказала, что приготовила и выгладила всё, и что нам нужно заехать. Уже с порога она начала причитать, стоило мне снять пуховик и остаться в облегающей тело водолазке с горлом и брюках.

— Ну худой, как вобла, — едва не скуля. — Смотри штаны скоро потеряешь.

А брюки и правда стали большеваты в талии и могли бы упасть ничком на пол, если бы не то, что бёдра у меня были шире, чем она. Чонгук тоже был в шоке, когда застал меня за переодеванием дома — ахуй был налицо. Он, конечно, не высказал это, но стал кормить меня как можно чаще — курьер с доставкой раз пять на дню приносит новые блюда, пока Чон на работе, а вечером он сам привозит десерты из кондитерской.

— Мы над этим работаем, нуна, — отвечает за моей спиной Чонгук, разуваясь, пока я закатываю на слова мамы глаза. Ну подумаешь минус пять кг на весах, устроили трагедию. За неделю правда… даже меньше… Но сути это не меняет! Сейчас-то я ем нормально, ни отвеса, ни привеса!

— Над худобой или над штанами? — спрашивает эта женщина.

— Мам!

— Не мамкай, — говорит и локтем меня бьёт пару раз, когда проходит мимо, чтобы закрыть дверь, — дай поприкалываться на старости лет.

— Пф, на старости лет, — фыркаю я. Вот она «на старости лет», а выглядит, как ровесница Чонгука. Я иногда думаю, что она ведьма.