Тёплая Швейцария и возвращение давнего знакомого (1/2)

Начались зимние каникулы. Совсем скоро новый год, однако в Корее ему не придают такого колоссального значения, как, например, в России или Америке, это больше символический праздник, знаменующий начало года. У нас больше ценится китайский новый год, а он в этот раз выпал на период с двадцать второго января по девятое февраля. Но мне и на тот, и на тот фиолетово, в принципе.

— Мама предлагает собраться семьями и поехать куда-нибудь в Швейцарию на недели две или чуть меньше, — говорит она мне, когда мы зашли в наше любимое кафе посреди прогулки, чтобы погреться и выпить по чашке какао.

— Семьями? Звучит неплохо, наверное, — задумчиво отпиваю из кружки. — Твоя и моя? — уточняю.

— И Убин с нами, — дополняет она, сразу не озвучив наверняка потому, что знала мою реакцию на это. А она такова, что я закатываю глаза, недовольно поджав губы.

— Ладно, хрен с ним. Отдых он испортить не сможет, даже если захочет, потому что там будем не только мы, но ещё и родители.

— Почему ты постоянно думаешь, что он намерено захочет тебе поднасрать? — Сумин действительно не понимает моего отношения к нему, потому и спрашивает, хотя я не вижу смысла в этом, поскольку она точно знает ответ на свой вопрос, просто хочет хоть как-то оправдать Убина и выставить его лучше, чем он есть на самом деле.

— Наверное потому, что он это делает при каждой нашей встрече, длящейся дольше пяти минут? Сумин, я говорил, говорю и буду говорить, что мы не споёмся с ним. У нас взаимная неприязнь друг другу, потому что я гей, а он гомофоб и просто индюк, питающийся моими нервами.

— Почему-то в отношении других он ведёт себя нормально, и никто не жалуется, — обиженно возникает подруга с наездом, выставляя меня каким-то не таким.

— Других не геев? — повторяюсь. — Не твоих друзей?

Сумин замолкает, крыть меня ей нечем.

— Когда твоя мама предложила поехать? — нарушаю напряженную тишину между нами.

— В начале января, — под нос говорит, держа обиду, но потом оживляется, вникая в тему. — Вообще, она сказала, что можно было бы махнуть туда на целый месяц.

О нет, месяц в холодной стране я точно не выдержу. Здесь едва свожу концы с концами, а в Швейцарии тем более. Но чисто ради эксперимента выдержит ли мой мерзлявый организм эту авантюру, можно было бы и попробовать остаться там на месяц.

— Твои родители ещё не дали ответ, — дополняет.

— Думаю, сегодня они заведут об этом разговор.

Гуляем мы недолго, поскольку снова начинает холодать, и расходимся домой ближе к восьми вечера. Сумин мне накидала за шиворот снега, за что я её немного обвалял в сугробе, и после этого точно нужно было идти домой греться и отсыхать.

Уже дома меня сразу зовут на ужин, куда я иду в предвкушении, а после него поднимаюсь в комнату.

— Швейцария? — на том конце провода звучит вопрос.

Мы с родителями обговорили это и решили, что будет неплохо провести время вместе. Мы давно не выбирались куда-то всей семьёй, нам это полезно. Я, недолго думая, после вечерней трапезы и огласки принятого решения, сразу позвонил Чонгуку, вернувшемуся недавно с работы.

— Не знаю, как буду выживать в холоде целых две недели, — был условлен именно этот период, — но, надеюсь, оно будет того стоить.

— Чистый горный воздух, семья, подруга — конечно, оно будет того стоить. Поздравляю.

Хотелось бы, чтобы и Чонгук был рядом, поскольку не чужие друг другу люди, но не знаю, как на это отреагируют родители Сумин (я вообще без понятия, знают ли они мои необычные предпочтения), к тому же немаловажным фактором выступает и работа Чонгука, от которой он не может оторваться на такой длительный срок даже под предлогом отпуска. Я точно знаю, что буду по нему скучать, это неудивительно и не в новинку, но всё равно ненавижу периоды, когда увидеться не представляется возможности.

— Вылет через три дня, — говорю, обняв небольшую декоративную подушку, улёгшись на бок. — Мы же встретимся пред ним?

— Конечно, — его слова успокаивают, я умиротворённо прикрываю глаза. — Если у вас вылет утром, можешь поговорить с семьёй, чтобы остаться у меня, я потом сам тебя отвезу в аэропорт.

— Думаю, мама будет не против, я же уже оставался у тебя.

— Тогда я заеду послезавтра за тобой и помогу с вещами.

— Хорошо, спасибо.

***

Два дня пролетели стремительно в суматохе подготовки к нашему небольшому путешествию: то вещи собрать, то билеты перепроверить, то поехать купить что-то, чего у нас нет, но что обязательно нужно будет в Швейцарии, позаботиться о том, чтобы всем было удобно в пути и уже по прибытии на место, проверить бронь коттеджа, который мы все вместе выбрали для проживания — в общем, дел было невпроворот, а потому перерыв на сон был столь же быстротечным, как и сами дни — только закрыл глаза, открыл — за окном уже новый день, дела и подготовка. Такое редко бывает, что в предвкушении чего-то ты быстро засыпаешь и так же быстро просыпаешься, думая, что ночи не было, и ты просто моргнул. Обычно бывает наоборот — ты не можешь подолгу уснуть и в итоге мучаешься весь день от слабости из-за бессонницы, которая отпустила к глубокой ночи или же раннему утру. Но мне повезло.

Сегодня канун нашего вылета, день, когда я должен вечером отправиться на передержку к Чонгуку, чтобы провести с ним заветные часы времени перед очередной разлукой. Надоело, если честно, но что поделать. Жизнь всегда идёт своим чередом, у каждого со своими правилами и в своём ритме, который редко нарушается и подстраивается под чей-то ещё, находя определённый баланс. Наш с Чонгуком баланс в том, что нескольких встреч в неделю нам хватает, не всегда, но это не критично. Я привыкаю думать, что даже редкие наши посиделки у него дома или поход в кафе, ресторан, кино, да куда угодно — надо ценить. Ведь не в частоте наших встреч измеряются и чувства, и удовольствие, которое мы получаем от компании друг друга, а посему я рад, что перед вылетом смогу провести с ним время, уже не думая о том, что мы долго не увидимся. Есть же телефон, звонки, сообщения, напоминание о нём на моём запястье, да и мысли он нечасто покидает, поэтому соскучиться я успею только по его касаниям.

— Тэхён, ты точно всё собрал? — спрашивает мама, ходя со списком вокруг чемоданов, сложенных в гостиной, где мы вдвоём вместе с папой сидим.

— Точно, — говорю уже который раз, — я трижды проверял. Мне не три года, мам, я в состоянии собрать собственный чемодан.

— Ты-то в состоянии, но если что-то забудешь, обратно вернуться, чтобы взять, не сможешь. А Швейцария — чужая страна, в которой в магазинах тебя не поймут.

— Ты преувеличиваешь, — вступается отец. — Как минимум в коттеджном городке, где мы поселимся, будет поблизости супермаркет специально для туристов с консультантами, знающими хотя бы английский.

— А у меня с ним проблем нет, — напоминаю. Я достаточно хорошо знаю этот язык, поэтому проблем особо не вижу в коммуникации с другими людьми в чужой стране.

— Всё равно проверить четвёртый раз, чтобы мамина душа была спокойна, можно, — стоит на своём мама.

Я тяжело вздыхаю под лёгкую папину усмешку. Эту женщину не изменить, мы оба это знаем. Но к твоему сожалению, мам, время уже подошло как раз к отметке «Х», когда за мной должен заехать один очень привлекательный мужчина на ламборгини урус.

На звонок в дверь мама реагирует моментально, повернув голову к ней и побудив хвост, завязанный на затылке, сделать пируэт вслед её движению. Что-то бормоча недовольно под нос, она устремляется в прихожую, чтобы открыть и впустить Чонгука в дом.

— Добрый вечер, — говорит Чонгук достаточно громко, чтобы и мы с папой услышали.

— Не зайдёшь на чай? — спрашивает мама, снова суетясь и почти убегая на кухню, чтобы ставить чайник, не позаботившись услышать ответ.

Чонгук мельком смотрит на нас с отцом в гостиную и видит два синхронных кивка, потому что, повторюсь, эту женщину не переубедишь, а если это касается гостей — тем более.

— На чашечку задержусь, — отвечает дружелюбно он маме, а та на радостях упархивает на кухню.

Разувшись и оставив зимнюю куртку в прихожей в шкафу, Чон присоединяется к нам с отцом, расположившись в кресле. Он приветливо мне улыбается, оказавшись как раз рядом (я сидел на диване с краю, ближе к креслу, куда он сел), а я не могу отделаться от мысли, что всё чаще вижу Вселенную в его тёплом взгляде.

— Куда в итоге решили отправиться? — спрашивает Чонгук, обращаясь к моему отцу.

— Флимс, в кантоне Граубюнден, — страшные слова, от которых я знаю только то, что всё это находится в Швейцарии. Ладно, Флимс — название как раз горнолыжного курорта, на который мы отправимся, а кантон Граубюнден — так называемая федеративная единица Швейцарии, в которой этот курорт находится. Пока мне не объяснили это, для меня всё звучало как какая-то абракадабра. Но Чонгук, похоже, улавливает суть сразу и понимающе кивает, промычав заинтересовано.

— У меня коллега был там, говорил, там очень хорошая кухня и отношение к туристам.

— Не хочешь с нами отправиться туда? — вопрос, нагоняющий на меня досаду, поскольку он уже обговаривался мной с Чоном, и было решено этого не делать по ряду некоторых причин, одна из которых это:

— К сожалению, не могу, работа не отпускает.

— Понимаю, — тянет отец. — Значит, в другой раз.

— Обязательно, — кивает Чонгук.

Мама приносит чай, отдаёт его Чону и вспоминает, что в гараже было что-то, что нам может пригодиться в поездке, и что папа должен ей помочь достать. Смахивает эта сцена, конечно, на что-то сомнительное, напоминающее тот момент, когда героев какого-то фильма или сериала оставляют одних из понимания их связи и потребности побыть вдвоём. Но это уже у меня шарики за ролики и киношная жизнь в реальности из-за череды событий, произошедших за последние четыре месяца. Но это только к лучшему, что нас оставляют одних.

Расстояние между креслом и диваном позволяет без проблем дотянуться друг до друга и переплести пальцы рук, в поиске контакта, который так нам нужен. У нас впереди целый вечер, но я знаю — он пролетит, как одно мгновение, потому что моменты, которые заставляют чувствовать нас сильные эмоции, так же скоротечны, как и время, проходящее мимо нас в секунды покоя или умиротворения. Слова сейчас излишни, но в то же время хочется что-то сказать, как-то выразить свои чувства, чтобы показать, как ценны такие минуты нашего уединения.

В итоге мама находит, что искала, Чонгук допивает чай, и мы уезжаем, прихватив два моих чемодана, половина вещей в которых — верхняя одежда. Обувь решили все вместе приобрести уже на месте, в специальных магазинах с горными принадлежностями или в каком-нибудь спортивном, думаю, он там точно будет. Вещи остаются в багажнике, мы же перемещаемся в тепло квартиры, где позволяем себе, избавившись от верхней одежды, прижаться друг к другу прямо в прихожей.

Я смеюсь.

— Что? — спрашивает Чонгук.

— Ничего, просто это странно, что мы сделали это только сейчас.

— Будь у кого-то меньше стеснения перед родителями, мы бы сделали это ещё у тебя дома, — без упрёка, но с намёком на то, что мне ещё следует над собой поработать. И это не манипуляция, чтобы подстроить человека под себя и свой комфорт, нет. Всё делается ради меня самого в первую очередь, для преодоления моих барьеров, которые должны мне облегчить жизнь, я понимаю, но это всё ещё непросто даётся. Если бы Чонгук хотел меня настроить под себя, он бы давно это сделал, но он преследует цель сделать меня менее скованным для меня же в первую очередь и уже после — для себя и наших отношений.

— Когда-нибудь я научусь не смущаться родителей и мир схлопнется.

За время пребывания у Чонгука в квартире (а это не много не мало целых три раза) я успел её исследовать и запомнить расположение комнат как на первом, так и на втором этаже. На первом рядом с прихожей находилась ванная, совмещённая с туалетом, гостиная, кухня со столовой и небольшое место, обустроенное под рабочее, где был ноутбук, органайзеры с папками и неизвестными мне бумагам, подставка с канцелярией и небольшой книжный шкаф сбоку стола, на котором были книги и другие папки, которые либо уже были не нужны, либо не представляли особой ценности в данный момент, поскольку были не на столе перед глазами (мне всё это объяснил сам Чонгук). На втором ситуация немного интересней: две спальни — одна Чонгука, другая гостевая, небольшая полупустая комната, которая тоже могла бы быть кабинетом, вторая ванная, и небольшой балкончик возле лестницы, на котором было удобное кресло, которое я всё-таки опробовал, с высокой лампой рядом.

Большинство времени мы проводили либо в гостиной и на кухне, либо, непосредственно, в спальне Чонгука, когда уже ложились спать. В отдельной комнате мне было бы не очень комфортно, особенно если учесть то, что мы встречаемся и что место для меня незнакомое, да и Чонгук сам сказал, что не позволил бы мне спать отдельно, потому что, оказывается, моё присутствие под боком его успокаивает и позволяет быстрее заснуть. Что взаимно, между прочим. Зона комфорта была быстро найдена, с этим не было никаких проблем раньше, и нет сейчас, когда Чонгук, отвлёкшись от своей «домашней работы», которую не успел доделать в офисе, находит смотрящего какой-то фильм (содержание которого не до конца понимаю, но что-то о похищении девушки и данном ей сроке в год, чтобы она кого-то полюбила) меня на диване с пиалой клубники, которой почти не осталось. Во мне ещё и любовь к данной ягоде недавно проснулась, когда мало того, что не сезон, так и если находишь её, то она вся кисловатая, а не сладкая.

Чонгук садится рядом со мной, утянув одну штучку себе, и минуту погодя изрекает:

— По-моему, я что-то слышал об этом фильме, — повернувшись, вижу, что между бровей залегла складка задумчивости, а мимика на лице живописно играет от движения челюсти. Даже появляются мимолётные ямочки, в которые тыкнуть хочется, но я сдерживаю этот порыв и неопределённо пожимаю плечами.

Я забираю последнюю ягоду, что не ускользает от чужого внимания, и продолжаю пытаться вникнуть в сюжет, потому что не знаю, сколько мне придётся себя ещё занимать, пока Чонгук работает на дому. Отвлекать его — такая себе перспектива.

cherry — lana del rey

— Съешь и не поделишься? — спрашивает, вынуждая меня недоумённо на него обернуться. Но во мне ни чувства вины не просыпается, ни стыда, когда я медленно подношу последнюю клубнику к губам и безжалостно съедаю её, не отводя при этом взгляда от чужих глаз. Делаю это только, чтобы посмотреть на его реакцию, которая следует незамедлительно.

Ринувшись ко мне, Чонгук точно впивается в мои губы с поцелуем, из-за чего я теряюсь поначалу от внезапности, и в процессе которого чувствую, как кусочек клубники перехватывается чужим языком, коснувшись неоднократно моего. Внутри меня пробирает от этого жеста, я вжимаюсь в спинку дивана под чужим напором, меня словно парализовало в эту минуту, а становится ещё хуже, когда Чонгук для удобства располагает ладонь на моём бедре и отстраняется так же неожиданно, как и приблизился, вернувшись на своё место рядом со мной, не отодвигаясь далеко. Это почти вплотную ко мне. Я в совершенно сконфуженном состоянии наблюдаю, как он довольно жуёт украденную у меня клубнику, и с трудом проглатываю то, что дожёвываю сам, чувствуя, как горло сдавило от выброса серотонина в крови.

— Хочу ещё, — звучало низким глубоким голосом, как предупреждение, чтобы я снова так не пугался.

Это было не о закончившейся клубнике, а о моих губах, к которым он снова примыкает, но в этот раз мягче, давая мне возможность сориентироваться, чтобы ответить слабым движением. Я бессилен перед ним, когда снова горячий язык, переносящий кислинку от съеденной ягоды, сплетается с моим, а руки, в которых была пиала, пустеют. Закрытые глаза не позволяют мне понять, что происходит вокруг, но слышу, как небрежно отставляется на пол та несчастная тарелочка, а ещё слышу звук из фильма, который смотрел — томные вздохи, переходящие в стоны, и соответствующую музыку на фоне, придающую сцене пикантности.

Чонгук тянет меня за руку немного в сторону, чтобы развернуть и уложить вдоль дивана, не отрываясь от губ ни на секунду. Чувствую его руку на своём бедре снова — она скользит вверх по ткани домашних штанов, с внутренней стороны. Тут же импульсом проносится по телу возбуждение, отозвавшееся приятным спазмом в животе; я шумно выдыхаю через нос, желая свести ноги, но не могу, потому что между ними находится Чонгук, сплетающий пальцы на наших руках и прижимающий получившийся замок к мягкой обивке дивана у моей головы.

Я захлёбываюсь от эмоций. Кажется, в моменте выстанываю прямо Чонгуку в губы, уже переставая ориентироваться и концентрироваться только на поцелуе, когда Чон буквально везде. Когда между ног проходятся чужие пальцы, я дёргаюсь не на шутку сильно, тут же открывая глаза и неосознанно сжимая руку Чонгука в своей. Он отстраняется, но только чтобы склониться немного в сторону, к моему уху, и спросить:

— Позволишь? — проводя снова по моему возбуждённому члену через слои ткани. — Я ничего не сделаю, пока ты мне не скажешь, — даёт право выбора, но подначивает тем, что всё ещё поглаживает меня там, где никогда раньше не касался, склоняя меня больше к положительному ответу. Я могу попытаться сбежать от ситуации, как пробовал это делать в школьном туалете, но тогда меня это ни к чему не привело, в итоге я всё равно поддался желанию, и сейчас сделаю то же самое.

Будем всё делать постепенно.

Я положительно мычу, не дав, видимо, тем самым определённого ответа. Чонгук горячо выдыхает мне на шею, касаясь уха кончиком носа — по телу крупная дрожь, — и просит конкретики:

— Скажи, Тэхён.

Новый узел внизу живота, сдавленная грудная клетка, недостаток воздуха и мой ответ через силу на слабом выдохе:

— Позволяю, — а сам чувствую, как напрягаюсь, когда губы касаются кожи на шее, и рвано хватаю воздух ртом, слыша стук сердца в висках, ушах, шее, груди — во всём теле сразу.

— Уступчивый, — довольно мурчит Чонгук. — Я уже понял, что тебе нравится быть ведомым, — целует в линию челюсти, щёку и небрежно цепляет губы. — Просто расслабься и не бойся мне открыться.

Резинка штанов оттягивается вместе с кромкой боксеров, когда ладонь проникает под них. Меня выгибает дугой ему навстречу, а губы распахиваются в немом стоне. Рука выпутывается из чужой хватки, я ей обнимаю Чонгука, зарываясь в мягкие волосы пальцами, другой хватаюсь за его плечо, будто вот-вот упаду куда-то. Чувствую, как он проводит по всей длине в неторопливом темпе, доводя меня до ручки. Снова мычу в чужие губы, умирая от того, насколько Чонгука сейчас много.

Возбуждение достигает пика, я впервые чувствую всё настолько остро, что боюсь банально взорваться от переполняющих меня эмоций. Снова влажные касания на шее, снова хриплый голос не в уши — в душу.

— Разведи ноги, не зажимайся, — делаю, как он сказал, закусываю губу, только бы не застонать во весь голос, когда его ладонь начинает вдруг играть с чувствительной головкой. Не знаю от чего мне сейчас хуже: от смущения или от возбуждения, которое с каждым движением и словом Чонгука только крепчает. — Послушный мальчик, — клянусь, ещё одна фраза этим тоном и я тотчас кончу. — Уже представлял, как я дрочу тебе? — дыхание учащается.

Чонгук, пожалуйста…

— Насколько часто ты это делал?

Умоляю тебя…

— Как сильно краснело твоё прелестное лицо от таких пошлых мыслей? — рваный стон всё же срывается с губ, а чужие волосы сжимаются в тисках.

Я уже не могу…

— Что ты выстанываешь, когда кончаешь?

— Чонгук… — сипло, чтобы замереть и после испытать дрожь от оргазма, накрывшего одной волной всё тело, когда делаю то, что и сказал Чонгук — кончаю с его именем на губах, не соврав при ответе на поставленный вопрос.

Не успеваю прийти в себя, уже пытаюсь ответить на поцелуй, тягучий и глубокий, которым меня награждают, доставив мне расслабление, перемешанное с крышесносным удовольствием. Чонгук, оторвавшись от моих губ со смачным чмокающим звуком, смотрит в глаза с нездоровым огоньком, немного прищурено, хитро. Так хищник смотрит на добычу. Я себя ею сейчас и ощущаю.

— Блять, — выдыхаю почти неразличимо. Первый раз, когда я позволяю себе мат при Чонгуке, но ситуация патовая, я не могу выразиться никак иначе.

— Очень страшно? — спрашивает Чонгук.

— Можно мне спрятаться где-нибудь и умереть от смущения? — закрываю руками лицо.

— Дальше будет интересней, — чмокнув меня в ладони, где предполагаемо были скрыты губы, а потом чувствую лёгкость и холодок от чужого движения.

Открыв глаза вижу, как широкая спина удаляется и исчезает за дверью ванной.

Я кончил ему в ладонь, твою мать…

С тяжёлым вздохом упираюсь взглядом в потолок, чтобы следом остолбенеть от одной фразы, произнесённой Чонгуком, когда он выходит из ванной.

— Ещё клубнику будешь?

Он знал, что это не последняя клубника. Всё было сделано не по случайности, а специально. Он это спланировал! Я думал, что он был не в курсе о наличии клубники в холодильнике, поэтому и хотел узнать, что он сделает, если я съем последнюю, по его мнению, ягоду. Оказывается, не я был хозяином ситуации, а он.

Я в неверии отталкиваюсь руками от дивана, принимая сидячее положение, и с довольно говорящей физиономией смотрю, как Чонгук преспокойно достаёт ту самую клубнику в контейнере и оборачивается на меня, вскидывая коробочку, мол, «будешь?».

— А фильм, который ты смотришь, эротического содержания, — оповещает, — так, к слову.

Я хватаю пульт от телевизора и нажимаю кнопку, чтобы посмотреть информацию о фильме. «365 Дней» — эротический фильм. Так и написано. Не берусь говорить, что даже фильм на фоне был частью его плана, но припоминаю, что в процессе слышал на фоне стоны. Карты сложились как нельзя лучше.

— Не думай так много, а то голова заболит.

Да ты!.. Ты!.

— Я не думаю, — я просто в ахуе, вот и всё.

Мне нужен чай. Я захожу к Чонгуку на кухню, обхожу его, уплетающего помытую клубнику у тёмно-серого шкафа, прислонившись к нему спиной, и нажимаю кнопку включения на чайнике, принимаясь подготавливать себе кружку. Боковым зрением отмечаю, что за мной пристально наблюдают, и, в конечном итоге, поворачиваюсь, чтобы поднять горящее смущением лицо на виновника моей эмоциональной катастрофы.

— Я… — начинаю и тут же заминаюсь, вздыхаю, расслабив плечи. — О, боже, — и собираюсь позорно сбежать, даже не дождавшись чая, и с провальной попыткой высказаться Чонгуку. Предпринимаю попытку быстренько обойти его, но он отставляет тарелку и ловко перехватывает меня поперёк талии, тут же развернув на себя и приковав руки к ней.

— Ты что-то хотел сказать, кажется, — ну вот зачем я открыл свой рот, а? — На, поешь, успокойся, — он подхватывает сзади одну ягоду и подносит к моим губам, — а то сам как клубника.

Я немного откусываю, но всё равно не могу найти слов, чтобы сформулировать мысль, и просто со вздохом утыкаюсь лбом в чонгуково плечо, окольцевав руками его тело.

— Ты молодец, — говорит Чон, поглаживая меня по спине. — Мне нравится, что ты, даже когда боишься, пробуешь. Идёшь навстречу страхам, тому, что заставляет чувствовать тебя неловко.

— Так сделал бы каждый.

— Поверь мне, нет. Кто-то мог бы ещё очень долго увиливать, а ты делаешь шаги навстречу, хоть и неуверенные. Это огромный труд и работа над собой.

Он прав, наверное. В других условиях, с другим человеком я бы не позволил себе такого. Другой и не пытался бы открыть меня себе под новым углом. Я всё больше убеждаюсь, что встреча с Чонгуком — одно из самых удачных событий в моей жизни.

— Я люблю тебя, мой храбрый мальчик.

— И я тебя.

***

Утром, как и было договорено, мы с Чонгуком встаём пораньше, чтобы без спешки собраться в аэропорт. Мне до сих пор неловко за вчерашнее, но уже в меньшей степени — я успокоился ночью, уже когда мы легли, почувствовав его объятия со спины. Тогда и сонливость накатила, и я ситуацию более-менее отпустил.

Выбравшись из одеяла, я мгновенно покрылся мурашками от холода и вяло пошёл во вторую ванную комнату, пока первую занял Чонгук. Мы пересекаемся уже на кухне: я — до сих пор сонный, едва не клюющий носом, а Чонгук немного бодрей, протягивающий мне утреннюю порцию чая, а себе сделав кофе.

— Ещё успеешь поспать, вам семнадцать с половиной часов лететь, — хриплым после сна голосом говорит и раскатисто зевает, отвернув голову в сторону. За окном ещё темно, но скоро посветлеет. Вылет в восемь часов, забавно то, что мы вылетим в восемь утра и прилетим во столько же, но уже в другой стране. Но внутренним часам от этого забавно не будет.

— Кошмар, — так же хриплю, смотря тупым взглядом в тумбочку.

Чонгук же усмехается в кружку.

Мы выходим в семь, чтобы за полчаса доехать до аэропорта, мне остаться там, а Чонгуку сразу отправиться на работу. Смотря на проносящийся за окном Сеул, кажется, будто я покидаю его навсегда, немного странное ощущение. Я бывал уже раньше за границей и каждый раз как первый ощущается.

Чонгук паркуется у входа в аэропорт, я вижу, как оттуда выходит мой отец, которого я оповестил о своём приезде, чтобы меня встретили.

— Я жду много фотографий с отдыха, учти это, — говорит Чонгук и тянется ко мне, чтобы чмокнуть на прощание в губы. — Повеселись там.

— Спасибо, — улыбаюсь и выбираюсь из машины. — Пока.

Услышав ответное «пока», закрываю дверь и обхожу ламбо, чтобы открыть багажник и достать оттуда свои чемоданы, один из которых папа любезно перехватывает, чтобы мне помочь. Уже в огромном здании вижу кучу народа: все куда-то отправляются или прилетают, переговариваются между собой, разнося эхом неясный гомон. Издалека вижу небольшую толпу из своей семьи, семьи Сумин и Убина, стоящего рядом с ней. Видимо, все чемоданы уже были сданы ими, поскольку они стоят без них, а мы с папой первым делом идём сдать мою поклажу. Это занимает минут пять, благо очереди не было и сотрудница оказалась хорошей.

Подходя к «своим», складывается ощущение, что они все знают, что было вчера между нами с Чонгуком, и смотрят на меня немножко странно, потому что у меня есть парень, который меня сюда и привёз. Но это только наваждение, я же понимаю, что это полный бред и никто ничего не знает, просто моё шокированное сознание до сих пор отказывается принимать произошедшее за реальность.

— Привет, Тэхён, — здоровается со мной мама Сумин, улыбчивая женщина, повеселее моей матери, от которой Сумин передалась большая часть характера.

— Здравствуйте, — здороваюсь и с ней, и с её мужем, почтительно поклонившись.

— У нас скоро посадка начнётся, давайте немного ближе сдвинемся, — предлагает уже моя мама, взглянув на табло с расписанием и время.