Потеря сигнала (1/2)

В течение дня, когда нам холодно, наше тело вырабатывает тепло. Когда мы ложимся спать, оно его притягивает. Я чувствую у своей шеи горячее дыхание, прямо в затылок, а поперёк живота слабую хватку объятий. За окном слышу дождь, кажется, он и не думает заканчиваться, отбивая свои ритмы каплями по стеклу и крыше. Но мне не холодно, ознобом не прошибает тело, как обычно бывало утром, одеяло всегда казалось слишком холодным. Сейчас — нет. Сейчас меня согревает теплом чужое тело, обдавая своим жаром спину и затылок. Чонгуку удалось заснуть, он размерено дышит и каждый раз касается своей грудью меня. Мне настолько сонно сейчас, что не сразу концентрируюсь на чужом присутствии рядом, чувствуя себя абсолютно комфортно в коконе защиты и уюта.

Не хочется двигаться, но стремительно растёт желание повернуться к нему, чтобы лишь мельком взглянуть на умиротворённое выражение лица и, может, снова прильнуть, как ночью. Но я боюсь его разбудить своей дерготнёй, он же наверняка с трудом добился того, что уснул, и пребывает в этом эфемерном состоянии дремоты поверхностно. Думаю, у него так и не получилось отдохнуть, как следует. Но я готов лежать, не двигаясь, только бы он поспал подольше.

Сейчас то, что мы лежим в одной кровати в обнимку, не кажется мне таким смущающим, как это было вчера. Это как с поцелуем или другим начинанием — перед ним всегда неловко и страшно, а потом ты не видишь в этом ничего зазорного и просто наслаждаешься временем, проведённым с удовольствием.

За спиной спустя недолгое время шуршит постельное, когда Чонгук прижимает меня крепче и сам двигается плотней. Едва сдерживаюсь, чтобы не разулыбаться, хотя зачем скрываться, когда рядом никого нет? Но всё рушит противный гром за окном, от которого я дёргаюсь так, будто меня шарахнуло молнией. Ну и немудрено, что после этого за мной сразу слышится тяжёлый вздох, который обычно звучит, когда люди спросонья пытаются понять, что происходит. А если я так всю ночь дёргался? Как часто Чонгук просыпался из-за меня?

— Не спишь? — шёпотом в затылок.

— Нет, — признаюсь и, пользуясь тем, что Чонгук тоже, переворачиваюсь на другой бок, наконец имея возможность увидеть его. Волосы растрёпаны, в некоторых местах торчат забавно, лицо немного припухло, глаза сонные до невозможного, открыты на тот самый мизер, когда ты борешься со сном, чтобы оценить обстановку вокруг. — Хоть немного поспал? — интересуюсь не просто из любопытства, а действительно волнуясь за чужой сон.

Я как-то говорил, что писать сообщения с просьбой отдохнуть или поесть мне не свойственно, что к этому придётся привыкать. Видимо, не придётся. Оно само ко мне пришло, не успел я это осознать. И это не вынужденная мера, как я раньше думал, не формальность, а искреннее беспокойство, которое утоляется только тогда, когда тебе на данное сообщение отвечают «хорошо». Так и сейчас, когда я впервые увидел уставшего по-настоящему Чонгука, начал беспокоиться за его сон. Это забота, это волнение, это то, что испытывают по отношению к любимым и близким, это то, что я испытываю в эту минуту, думая, что выгляжу совсем безэмоционально, но, судя по реакции Чонгука, моё лицо говорит намного красноречивей языка.

— Немножко, — отвечает, лениво опуская раз за разом веки и тут же их поднимая, медленно так, что мне кажется, ещё один такой взмах ресницами и он непременно уснёт. — Как тебе спалось?

— Хорошо, — не лгу. — Я ночью так же дёргался во время грома?

— Нет, спал, как младенец.

Ну и хорошо, хотя бы в этом не подвёл.

— Поспи ещё, — говорю, — я уйду, чтобы не мешать.

— Ты не мешаешь. Но если хочешь уйти, то иди, не буду тебя силком здесь оставлять. Кстати, около получаса назад или чуть больше заходила твоя мама, — в смысле заходила? Она видела нас вдвоём? — Сказала, чтобы ты, когда проснулся, обязательно к ней подошёл.

Неужели мне выскажут нотацию за то, что спал с Чонгуком? Хотя она, по идее, не должна, раз уж они с ним нашли общий язык, и он ей и папе вроде как понравился. Надеюсь, они оба не подумают ничего такого, увидев нас вместе. Не хочется, конечно, заставлять маму ждать, но с Чонгуком хочется побыть подольше.

— А ещё, меня, кажется, оставляют здесь до тех пор, пока погода не успокоится.

Что? Когда это успели поставить перед фактом?

— Это на сколько? — хмурюсь задумчиво.

— Возможно, ещё на одну ночь, если вечером всё не утихомирится. Твоя мама была непреклонна.

Верю. Она может. Я опускаю глаза вниз. Не сказать, что мне немного неудобно за моих родителей, но маме присущи излишнее гостеприимство и совсем чуть-чуть наседание на своём. Я, конечно, рад, что она решила оставить Чонгука на время у нас, так будет и ему безопасней, и мне спокойней, но всё равно это как-то… не знаю. Почему-то мне кажется, что ему от этого некомфортно.

— Посмотри на меня, — зовёт вдруг меня. Я поднимаю глаза снова. — О чём ты снова задумался? — качнув слегка подбородком.

— Тебе каждая моя мысль интересна? — иронизирую. Он правда спрашивает о моих думах каждый раз и всегда же слушает, вдумывается. Мне это кажется милым, но в то же время каким-то странным.

— Да, — кивает, — потому что каждый раз, когда ты так делаешь, начинаешь грустить. Теперь я начинаю понимать, почему ты не видел радостей в жизни. Просто слишком много думаешь, — пальцами заправляет мне прядь волос за ухо.

— Разве это плохо?

— Много думать вредно. Это не плохо, но переусердствовать не нужно. Давай своей голове отдохнуть.

— Относись ко всему проще, да?

— Именно. Так что заняло твои мысли в этот раз?

Я немного мнусь перед ответом.

— Мне кажется, что тебе неудобно ночевать у нас.

— Откуда такие мысли? Со мной сегодня спал дорогой мне человек, который до этого спас меня от головной боли и напоил вкусным чаем, разве мне есть нужда жаловаться на что-то? — его рука всё ещё у моего лица, на этот раз большой палец мягко оглаживает мою щёку.

— Не знаю, возможно, — пожимаю плечами. — Мне показалось, что ты воспринял предложение мамы не слишком радушно.

— А как я воспринял? — непонятливо сводит брови у переносицы.

— Ну… недовольно? — предполагаю, основываясь на том, что видел. — Но ты явно не выглядел безучастно.

— И я точно не стал бы возмущаться за помощь, которую мне решили оказать твои родители, — возражает мне. — Я был раздражён не предложением твоей семьи и не перспективой времяпровождения в чужом доме, а тем, что дела, которые были запланированы на сегодня — и, видимо, завтра — придётся перенести и выбиться из графика, что очень обидно и впоследствии проблематично. Поэтому не принимай на свой счёт всё, что видишь, и лучше спроси, прежде чем что-то надумывать. Я для этого и справляюсь о твоих мыслях, потому что знаю, что людям свойственно переворачивать какие-то детали разговоров и действий в голове в зависимости от их восприятия, и иногда это приводит к проблемам. Тебе бы хотелось начать себя накручивать? Мне вот этого не хочется. Я не позволю тебе начать процесс саморазрушения из-за заблуждений, возникших от недоговорённости между нами.

Каждый раз после его слов я не нахожу, что сказать в ответ. Он говорит совершенно простые вещи, которые знают многие, но не каждый рискует воспользоваться ими. Я чувствую себя с ним совсем глупым, но уже не в том ужасном смысле, как при начале нашего общения, когда я боялся слово лишнее сказать, чтобы вдруг не показаться таковым, а в том, когда люди, состоящие в любовных отношениях, дружеских, неважно, учат друг друга, помогая преодолеть трудности и барьеры, а не чтобы блеснуть умом.

Мне нравится, что он помогает мне проработать некоторые мои проблемы, но в то же время чувствую себя неправильно, превращая каждый наш разговор в приём у психолога. Может, он тоже хочет выговориться, а я со своими тараканами наседаю. Но и тут двойственная ситуация: я опять могу себе это только надумывать, Чонгук же, если захочет, сам скажет, что его беспокоит, верно?

— Иногда сложно переступить через себя и свой страх, чтобы задать самый простой вопрос.

— Свой страх чего? — тут же спрашивает Чон. — Разговора? Человека? Ситуации?

— Наверное, страх показаться навязчивым, — бормочу медленно, стараясь понять и сформулировать то, что меня действительно беспокоит.

— Иногда навязчивым быть нужно. В некоторые моменты это очень полезное качество. Поэтому не бойся быть навязчивым, только если тебе самому это не приносит дискомфорт.

— Это как?

— Ну, например, — тянет, задумавшись, чтобы придумать или вспомнить пример, — наша поездка в Пукхансан. Помнишь, как ты через силу пытался завести тему для разговора?

— Это было навязчиво? — искреннее удивление и поднявшиеся к корням волос брови.

— В некоторой степени. Но я бы и слова не сказал насчёт этого, если бы у тебя было тогда искреннее желание общаться, а не заполнить тишину пустой болтовнёй. Это была навязчивость через силу. И её беда в том, что от этого стало некомфортно не мне, а тебе в первую очередь. Ты ведь делал это, чтобы показаться интересным, ведь так? Помнишь, что я тебе сказал? — конечно, помню, и киваю два раза. — Запомни, не делай что-то, что причиняет тебе дискомфорт.

— Даже если это будет работа? — улыбаюсь, не удержавшись.

— В повседневной жизни, — дополняет тут же свои слова Чонгук, тоже улыбнувшись. — В тебе есть задатки хорошего человека, Тэхён, — вдруг говорит, — не хочется, чтобы они разрушились по чьей-либо вине или из-за тебя самого. Человек враг сам себе, а подсознание привыкло этим пользоваться. Не каждый сумеет ему противостоять и при этом не выгореть.

— Хочешь воспитать из меня хорошего человека?

— Ты и сам с этим справишься, от воспитания окружающих зависит немногое, в то время как собственное воспитание на тебя влияет куда больше. За счёт него формируется личность.

— А ведь поначалу я сомневался в чистоте твоей души, — выпаливаю после небольшого затишья, стараясь разрядить обстановку и выбраться из этого болота жизненных нравоучений. Сказали же, что много думать вредно, спешу следовать совету и не думать хотя бы сейчас.

Чонгук смеётся тихо, широко улыбнувшись и закрыв глаза, я делаю то же, но не могу оторваться от него и двигаюсь ближе, а он, перевернувшись на спину, прижимает меня к себе обеими руками.

***

Видимо, своим разговором я разбудил Чонгука окончательно, поскольку больше никто из нас не думал досыпать. Я сразу пошёл умываться, когда ему позвонил секретарь, так сказать, тактично удалился, а потом спустился вниз, чтобы спросить у мамы — зачем я ей был так нужен. За беседой с Чонгуком я уже и забыл, что её могло смутить наше совместное времяпровождение в одной кровати, но я рассчитываю на её благоразумие и манеру узнавать у меня, что же есть на самом деле. Но, кажется, единственный, кого смутила эта ситуация, отражается в кружке чая, которую мне сразу протягивают, будто знали: во сколько я проснусь и спущусь. Я удивился, когда мне с ходу мама отдала её, но возражений не выразил. Их и не было.

— Как спалось? — спрашивает тут же. Они с папой, видимо, недавно завтракали, в столовой стоит ненавязчивый аромат панкейков, которые я успел приметить, проходя мимо кухни. Папа сидел в гостиной, пытаясь нащёлкать хотя бы один работающий телеканал, а мама осталась со мной пить чай, разместившись, как и бывает — справа, пока я в отсутствие отца — во главе стола.

Хотел бы я предположить, что она точно что-то знает, если бы не был уверен в этой мысли на сто процентов с подачи Чонгука.

— Нормально, — делаю попытку отпить, вернее по привычке спрятаться в кружке во время неловкой или неприятной для меня беседы, но обжигаю кончик языка и с горечью понимаю, что пока такой план действий не прокатит.

— Завтракать будешь?

Да что-то не лезет в меня еда, знаешь ли, при разговорах подобного характера. И ведь оба знаем, что другой знает, и понимаем, что речь завуалирована под одну тему, которая очень интересует одного человека. Но я молчу. Молчит и она. Сидим вот, оба молчим, пьём чай, пока папа ворчит на телевизор под аккомпанемент природы за окном. Нет, мне точно нужно приложиться к чашке.

— Доброе утро, — голос из-за спины, от которого я вздрагиваю. Почему у нас не скрипучая лестница? Так я хотя бы мог услышать, как Чонгук спускается, чтобы поздороваться. Я как будто на миг забыл о его присутствии в доме.

— Доброе, — отзывается мама, пока выдыхаю, что не пролил на себя кипяток. — Как спалось? — она пытается и его подловить на том, что всё знает? Но он же знает, что она знает, и, я так понял, у них даже был небольшой диалог.

— Хорошо, надеюсь, вам тоже, — отвечает он ей и, кажется, останавливается за моей спиной и ставит руки на спинку стула, мимолётно коснувшись моей спины пальцами. Если я не смогу утопиться в чае, то точно потом укутаюсь в свою серую толстовку плотней.

— Если бы, — хмыкает мама. — Дождь всю ночь тарабанил по отливу, не понимаю, как вообще можно было уснуть в таком шуме.

— У тебя же были где-то беруши, — припоминаю что-то.

— Ах… — натурально удивляется она, — точно. Вот где ты был ночью? — раздосадовано говорит.

— Спал, наверное, — пожимаю плечами.

— Наверное, — говорят и мама, и Чонгук за моей спиной, а потом между собой переглядываются, при этом мама — улыбчиво. У них точно какой-то сговор между собой.

— Не завтракал ещё? — обращается Чон уже тише ко мне, а мама отворачивается, опустив взгляд в свою кружку, из которой отпивает.

— Нет, — на грани слышимости. Как он может так спокойно о таком спрашивать при моей маме? Ну да, я понимаю, что это забота, но мы же не одни.

— На кухне ещё тёплые панкейки, — говорит мама. — Позавтракайте.

— Будешь? — Чонгук, ты, по-моему, перепутал. Это я должен это спрашивать и обслуживать тебя в своём доме.

Отрицательно качаю головой, не найдя в себе сил ответить, и снова погружаюсь в кружку. Чонгук уходит на кухню, а я себя чувствую не в своём теле и жизни. Будто не со мной всё это происходит. Слишком это… кинематографично. Ну, то есть… Богатый красавчик, являющийся по совместительству уже моим бойфрендом, будет ночевать второй раз в моём доме и имеет какие-то козни с моей мамой, о которых я не знаю, а сейчас преспокойно осведомился, буду ли я завтракать, и ушёл на кухню, которая буквально за стеной. Где тут камеры?

— В холодильнике осталась ещё твоя клубника, — говорит мама, — перекуси хотя бы ею.

— Не хочу, — едва слышно, не смотря на неё, а погрузившись в жидкость в кружке, которой уже почти не осталось. Плевать на обожжённый язык.

— А чего это ты покраснел? — спрашивает елейно она, а я поднимаю голову и вижу, как она подпёрла подбородок кулаком и смотрит довольно.

— Чай горячий, — оправдываюсь, снова уводя взгляд в кружку. А чай закончился. — Блин…

— Иди обнови, — кивнув в сторону кухни, говорит мама, улыбаясь шире. В словах кроется тот самый намёк, которым руководствуются многие мамочки. Что-то типа: «Идите пообщайтесь, вам же есть, о чём поговорить, окей, да? Вы же такие милые, так хорошо смотритесь вместе, а там вам никто не помешает побыть наедине. Идите, идите!»

Я встаю и иду не чтобы дать маме лишний повод поулыбаться, не чтобы побыть с Чонгуком (хотя кого я обманываю, ради этого тоже), а чтобы просто обновить себе чай. Проблема только в том, что идти не далеко, особо момент не оттянешь. Но радует одно — из-за дождя не было возможности услышать наши с мамой перешёптывания.

Чонгук делает себе чай, повторяя все те действия, которыми обычно руководил я, стоя при этом ко мне спиной. Широкой такой, красивой спиной. Я подхожу едва ли не на цыпочках, становясь рядом и наливая себе в кружку из заварника травяной чай. Стараюсь не смотреть при этом на Чонгука, потому что, как сказала мама — я покраснел, однако после затишья и безделья с левой стороны слышу смешок и почти сразу оборачиваюсь на звук. Чон отвернул голову, явно развеселившись.

— Что? — стараюсь звучать ровней.

— Смущаешься перед родителями? — поворачивается ко мне, проведя по губам языком и тут же их поджав на миг. Я замечаю родинку под нижней, которая до этого не сильно привлекала внимание, и нахожу её милой.

Раз уж на то пошло, я смущаюсь всегда, когда нахожусь рядом с тобой, ясно тебе? И это, блин, не свойственно мне. Ты каким-то образом делаешь со мной невероятное и заставляешь чувствовать совершенно неожиданные вещи.

— Молчишь, — а ты улыбаешься, но я это не констатирую. — Я угадал?

Чтобы хоть как-то защититься сейчас, перевожу стрелки на него, зацепившись, как по мне, за самую выделяющуюся часть его внешности:

— Ты никогда не пробовал завязать волосы?

— Я дома с хвостиком хожу. Могу убрать их, если хочешь.

Теперь перевёл всё на меня он. Блин. И что отвечать? Да, хочу? Нет, не надо? Что делать в такой ситуации?

— Кажется, у кого-то произошёл сбой в программе? — немного исподлобья говорит, но не раскаивается, ни капли вины в голосе, и понимает же, что этот сбой из-за него.

Вздыхаю.

— Я просто пришёл сделать чай, — напоминаю не столько ему, сколько себе, а после отворачиваюсь снова к кружке, в которой вторую половину должен залить кипятком.

— Да, точно, — кивает Чон. — Но загвоздка в том, что о нём снова помнишь только ты.

— Что это зна…

Не успеваю договорить, нахмурившись, — ловкие пальцы подхватывают мой подбородок и разворачивают лицо, чтобы Чонгук беспрепятственно мог накрыть мои губы своими и мигом выбить абсолютно все мысли из головы одним поверхностным поцелуем, в который вкладывает колоссальное количество нежности, и выпускает меня из плена спустя недолгие две секунды, тут же поймав мой растерянный взгляд.

— Твои родители не те люди, перед которыми ты должен стесняться своих чувств к кому-нибудь, — заверяет, огладив мой подбородок большим пальцем, а после уходит, взяв тарелку с панкейками, чашку чая, и оставив меня одного посреди кухни обдумывать только что произошедшие события.

***

На протяжении дня я буквально маюсь, не зная чем себя занять. Уроки были сделаны ещё вчера, уборка тоже, интернет из-за погодных условий, как и связь, работал плохо, а общаться с кем-то из домашних или Чонгуком не хочется и не можется: с родителями — потому что не о чём; с Чонгуком — потому что он забрал из машины рабочий ноутбук и документы и работает дистанционно в гостевой спальне. Да и с ним, наверное, мы обговорили уже всё, что можно. Не думал, что скажу, но это уже может быть избыток проведённого вместе времени. Слишком непривычно видеть его так долго, особенно в своём доме. Но мы практически не пересекались больше.

Уже вечером, когда решаю перечитать одну из книг, которая у меня была, звонит Сумин, удивительно каким образом ей удалось до меня дозвониться, но сейчас её внимание для меня как глоток воздуха, не иначе.

— Алло? — отвечаю, тут же отложив книгу страницами вниз на стол.

— Ну наконец-то, — недовольно выдыхает Сумин, могу представить, как в этот момент она закатила глаза. — Грёбаные операторы, еле смогла дозвониться, уже четвёртый раз пробую!

— Это не операторы, а погода.

— В рот я ебала такую погоду, — бурчит она в трубку. — Ты как вообще? На связь перестал выходить, уже три дня меня в Какао игнорируешь. С тобой там опять что-то случилось? Не заболел? — забрасывает меня вопросами, а я невольно улыбаюсь — успел по ней и её говорливости соскучиться даже.

— Всё нормально, просто время с семьёй проводил, вот и забыл про телефон, — не вру, а немного недоговариваю, опять же. — А ты?

— На стену скоро полезу от скуки. Интернет же не работает, телек тоже. Чем себя занять не знаю уже, вот пробовала до тебя дозвониться, — и усмехается, — как оказалось не напрасно. Время не потрачено впустую.

— Оно никогда не потрачено впустую, — возражаю я. — Оно всегда тебе что-то даёт. Как минимум, если бы ты не дозвонилась до меня, то всё равно чем-то заняла себя.

— Хм, наверное, ты прав.

Мы говорим с ней около двух часов, нас то сбрасывало из-за погодных условий, то связь периодически пропадала, и обрывки фраз проглатывались пространством. Но мне удаётся немного отвлечься, так не заметил, как стрелка на часах приблизилась к семи, когда мама зовёт меня на ужин.

Дождь за окном не думал прекращаться, а значит Чонгук домой пока не торопился. Как и не торопился показываться из комнаты. На ужине его тоже не было. Уже когда дело дошло до неизменного чая, мама сказала:

— Отнеси ему что-нибудь хотя бы перекусить.

Я и сам думал об этом, потому что если бы всё было по-обычному, как говорил Чонгук, графику, то примерно в это время, если бы задержался на работе, он бы пошёл перекусить и мы бы списались в мессенджере. А сейчас он сидит безвылазно в спальне и выходил от силы раза два. По крайней мере, я слышал, как дважды открывалась и закрывалась дверь в соседнюю комнату, пока был у себя.

Соглашаюсь с мамой и жду, пока она отрежет кусочек шоколадного пирога и сделает чай. Едва она погружает ложку в сахарницу, я успеваю её прервать.

— Не надо. Он без него пьёт.

Мама цокает.

— Какие вы оба извращенцы, — говорит, покосившись на меня. — Не вкусно же. Один кипяток.

Я забираю тарелку с кружкой и направляюсь на второй этаж, чувствуя, что сердце начинает биться быстрей. И не пойму, отчего вдруг волнение. Застываю, встав напротив двери, зависнув с занятыми руками и препятствием перед собой. Постучать? Или ногой попытаться открыть? Нет, попробую поставить тарелку на предплечье и быстренько открыть дверь. Так и делаю, благо удаётся не перевернуть ничего.

Чонгук сидит на кровати, сложив ноги по-турецки, вытянув руки к ноутбуку, стоящему на специальном низком столике, который я ему одолжил для работы.

Волосы убрал в хвостик на затылке.

Он поднимает голову, оторвавшись от экрана, на меня, закрывающего дверь ногой. Явно не ожидал меня увидеть, это вижу по его немного опешившему выражению лица.

— Уже поздно, а ты даже не перекусил ничем, — объясняю причину своего прихода и обхожу кровать с его стороны, чтобы сесть на край рядом с ним.

— Поставь пока на стол, — подбородком указав мне на небольшой столик у стены. Так и делаю, а после возвращаюсь на место.

— Тебе ещё много работать? — спрашиваю.

— Нет. Я, кажется, немного увлёкся, — говорит, взглянув на часы в углу экрана ноутбука, а потом снова на меня. — Чем занимался?

Я усмехаюсь.

— Тебе так же интересен мой досуг, как мне твоя работа.

— Не правда. Мне действительно интересно, почему ты смеялся примерно… — снова смотрит на время, — час назад.

Точно, у нас же комнаты через стенку. А я что, настолько громко смеялся?..

— Сумин звонила, — объясняю, — общались.

— Боишься щекотки? — спрашивает вот так, внезапно, что я даже теряюсь.

— А… не знаю? Тебе зачем?

— У тебя красивый смех, хочу тебя рассмешить, — отвечает как ни в чём не бывало, вызывая у меня смех абсурдом этой ситуации.

— Ты прямо как Сумин — предупреждаешь, прежде чем сделать что-то, что требует элемента неожиданности.

— Кто сказал, что щекотка должна быть неожиданной, — хмурится непонятливо, — от этого она менее щекотной не станет.

Я точно обсуждаю это с Чонгуком?

— У тебя здесь рабочий ноутбук, — указываю на него пальцем, как бы напоминая, что такие забавы могут в неприятном случае влететь в копеечку.

— Уберу.

— Я убегу.